С того дня, как я очнулась в чужом теле в доме травницы с окраины Вальгарда, прошло четырнадцать дней. Шок не исчез, но стал тише — и именно это пугало сильнее всего.
Я сидела на узкой кровати у окна и смотрела на раскрытый сундук. Он лежал здесь всё это время, но открыть его я решилась только сегодня: раньше хватало других забот. Например, попыток не потерять рассудок.
Конец лета в Вальгарде чувствовался иначе, чем в моём родном городе: ленивое тепло уже отдавало сухой осенней горчинкой, а по утрам сквозь раму тянуло солью и свежим морским бризом. Внизу со стуком открывались лавки, звенели колёса проезжающей телеги, а ветер доносил запахи свежего хлеба и копчёной рыбы.
Похоже, утро в Вальгарде начиналось одинаково уже очень давно.
Я потянулась в сундук и вытащила светло-голубую ленту — простую, немного выцветшую, потёртую на том конце, где её часто завязывали. Провела пальцами по ткани и положила рядом с собой.
Следом мне попались деревянный гребень, несколько простых шпилек и старый платок. Обычные вещи, какие можно найти почти в любом доме. Но именно они впервые заставили меня подумать о Сэрин не как о чужом имени, а как о человеке, который ещё недавно жил здесь своей жизнью.
Я откинулась на спинку кровати.
За две недели я старательно отгоняла эту мысль, но теперь уже не могла. Что стало с Сэрин? Она умерла? Или сейчас так же пытается понять, почему проснулась в другом мире… Может быть, даже в моём теле?
Ответа у меня не было.
На дне сундука лежала аккуратная стопка писем. Я вытащила верхнее, осторожно развернула пожелтевший лист и сразу обратила внимание на ровный, красивый почерк.
И только на середине первой строки я вдруг поняла то, что почему-то ускользало от меня все эти дни: я читаю. Не угадываю смысл по отдельным словам, не разбираю чужие знаки мучительно и медленно — читаю свободно, будто знала этот язык всю жизнь.
Это было неправильно. Я не помнила ни детства Сэрин, ни её друзей, ни названия местных праздников, но понимала речь Марвы, отвечала прохожим и теперь без труда разбирала письмо, написанное человеком, которого никогда не знала. Память о жизни Сэрин исчезла почти полностью, но язык почему-то остался — не в мыслях, а где-то глубже, в самом теле.
Не прошло и минуты, как я поймала себя на улыбке.
Писала, судя по всему, близкая подруга Сэрин. Она рассказывала о предстоящем празднике, жаловалась на соседей и между делом возмущалась молодым человеком, который, по её словам, оказался редким идиотом. Последнее показалось удивительно знакомым. Похоже, некоторые вещи не зависят ни от времени, ни от мира.