— А если это женщина?
Старший офицер коротко усмехнулся, вновь принимаясь за правку клинка.
— Если женщина из людского рода ничего не просит взамен, значит, ты просто плохо её слушаешь.
Дорувал выдохнул, возвращаясь в реальность, но ясности это не принесло. Слова у костра могли быть чужой желчью; голос офицера Великого Дома до сих пор звучал иначе — сухо, твёрдо, почти официально. И всё же между старым правилом и Сэрин оставалась щель, слишком узкая для доверия и слишком широкая для уверенности. Золото и бытовая работа не подходили; если бы ей нужны были монеты, разговор состоялся бы в первый день, а если бы требовался наёмник, она давно назвала бы цель. Ничего подобного не происходило. Она наблюдала за ним: дыхание, походка, заживление, сила в руке, следы на коже. Для лекаря это могло быть обычным лечением — не отпускать пациента раньше, чем тело выдержит свободу. Для него же всё складывалось в знакомую схему: проверка перед приказом, подсчёт того, что ещё можно взять у выжившего бойца.
Дорувал нахмурился. Он не любил догадки и доверял только фактам, но теперь даже факты не давали твёрдой опоры. Где-то в глубине дома спала Сэрин, не подозревая, что её простое «лечат потому, что ранены» застряло в его памяти занозой. За ставней шуршал дождь, в очаге оседала зола, и мирный дом казался опасным именно потому, что не угрожал открыто. Возможно, он ошибался. Возможно, девушка действительно ничего не ждала взамен. Эта мысль была почти невыносима: в ней не было ни приказа, ни сделки, ни врага, против которого можно поднять клинок. Доверие требовало шага в пустоту, а подозрение хотя бы давало страху форму. Поэтому Дорувал выбрал то, чему его учили дольше всего: готовиться к худшему. Не потому, что был уверен, а потому, что иначе не умел. Эта тактическая осторожность удержала его на границе сна до рассвета.
Глава 13
Часть 1. Решение
К рассвету решение уже было принято.
За окном Вальгард серел под низкими зимними облаками. Ночной ливень оставил на черепице тусклый блеск, с гавани тянуло солью и холодной влагой. Старый дом дышал привычными звуками: скрипом половиц, стуком расшатанной ставни, едва слышным скрипом досок наверху, где спала Сэрин. За три недели он выучил это против воли — и именно поэтому должен был уйти.
Он сел, спустив ноги на холодные доски. Бок после снятия швов тянул глухо, без прежней злой боли; под рёбрами отзывалась плотная ткань свежего рубца. Мышцы ныли, но рука слушалась. Тело больше не давало удобного оправдания остаться.
«Скоро вы сможете уйти» , — сказала она вчера. Для Сэрин это значило: рана затянулась, жар не вернулся, тело выдержит дорогу. Для него это прозвучало иначе — как срок, за которым неминуемо должен был последовать расчёт.