Когда я наконец повернулась, Дроу уже натягивал через голову чистую рубашку, осторожно продевая руку в рукав. Его лицо оставалось непроницаемым, и я не могла знать, что в эту минуту он услышал в моих словах вовсе не свободу и не выздоровление. Он услышал срок. Лечение заканчивалось, оправдание исчезало, а вместе с ним — последняя причина не называть цену. Наше совместное время истекало, и невидимый счёт, который он так и не сумел рассмотреть, казался ближе с каждым её спокойным словом. Потому что иначе не бывает — по крайней мере, жестокий мир, в котором вырос Дроу, всегда жил по этим правилам.
Часть 6. Старые голоса
В ту ночь сон опять обходил Дорувала стороной. В доме стояла глубокая тишина, но сквозь неё ещё некоторое время доносились лёгкие шаги, а потом едва скрипнули доски кровати: Сэрин наконец легла. Дождь шуршал за ставнями, сливая ночь в один монотонный звук. Дорувал лежал на спине, глядя в темноту потолка, пока в сознании прокручивались её вечерние слова о скором уходе. Фраза была короткой, будничной, без скрытого раздражения и намёков. Но именно после неё груз незримого долга стал тяжелее.
Дорувал закрыл глаза, и подсознание почти сразу вытолкнуло наружу старый, полузабытый образ, никак не связанный с этим мирным прибрежным домом. Перед внутренним взором затрещал походный костёр, зажатый между крупными серыми камнями. В ночном лагере пахло гарью, пережаренным мясом, мокрой кожей и дешёвым хмельным пойлом. У костра сидели уставшие наёмники — те, кто слишком долго жил дорогой и привык любую мягкость считать приманкой. Молодой эльф держался чуть в стороне, молча приводя в порядок снаряжение, но каждое слово всё равно оседало в памяти.
— Клянусь Госпожой Теней, людские женщины опаснее пьяного стрелка, — протянул один из бойцов, лениво вытирая пальцы о кожаный доспех. — Улыбнётся, нальёт кружку, назовёт добрым воином — и ты уже считаешь себя не покупателем, а избранником. Сам не заметишь, как оставишь на столе кошель, тайну и половину здравого смысла.
Сидевшие рядом товарищи негромко рассмеялись — не весело, а зло, с той усталой уверенностью людей, которые слишком много раз принимали собственную глупость за чужую хитрость. Один вспомнил трактирщицу, другой — портовую гадалку, третий — вдову купца, умевшую плакать ровно до первой пересчитанной монеты. В их разговорах человеческая доброта быстро превращалась в расчёт, забота — в крючок, а ласковое слово — в способ выторговать власть. Ветеран наконец оборвал гвалт, метко бросив в говорившего чёрствую хлебную корку.