Он медленно выдохнул. Старые голоса, поднятые бессонной ночью, ещё не смолкли окончательно: костёр на тракте, скрежет точильного камня в казарме Кар-Нарис, сухое наставление о цене любой протянутой руки. Но утром эти голоса уже не требовали доказательств. Они просто стояли за спиной.
Дрова, вода, починенная дверь, петли на сарае — всё это было мелочью, смешной попыткой удержать достоинство на плаву. Сэрин не назвала цену. Не просила службы, золота, защиты. Только смотрела слишком внимательно: на походку, дыхание, шрамы, силу в руке. Для лекаря это могло быть заботой. Для него — проверкой перед приказом.
Часть 2. Последний день обычной жизни
Утром бочка возле дома оказалась полной до краёв. После ночного дождя город просыпался медленно: на рынке с лязгом поднимали мокрые ставни, у кузницы Ранека гулко бил молот, над портом орали чайки, выискивая лёгкую добычу среди рыбных рядов. Я задержалась у бочки, провела взглядом по свежей воде на обруче и тяжело вздохнула. Иногда мне казалось, что этот эльф физически не способен пройти мимо незавершённого дела.
— Вы в курсе, что колодец от нас никуда не сбежит? — спросила я, заметив Дроу у сарая.
Он поднял взгляд, оценил меня коротко и молча вернулся к петле на двери сарая. На этом наш разговор, как обычно, закончился. Позже, уходя по делам, я увидела следы его утреннего упрямства: дверь больше не скрипела, трещина на крыльце была забита свежей планкой, а во дворе появилась новая, безупречно ровная поленница. Оставь его у полуразрушенной крепости — через неделю он, наверное, начнёт чинить стену просто потому, что она стоит криво.
День потянулся хлопотный и вязкий, как бывает в Вальгарде после дождя. С утра Эмма заскочила лишь до калитки и даже во двор не вошла: только оглянулась на улицу, понизила голос и сказала, что люди уже видели тёмного эльфа у меня во дворе. Прикрывать меня дальше она не сможет — слишком много глаз цепляется за чужака у дома Марвы. После обеда меня перехватила Элна с портовыми сплетнями: старый Берт, по её словам, дважды расспрашивал о тёмном эльфе, делая вид, что интересуется исключительно ценой на соль. Город жил так, как умел: шумно, тесно, с чужими заботами в каждом окне.
К вечеру сырость снова поползла от гавани к переулкам. Я вернулась домой с тяжёлой корзиной и замерла на пороге. На кухне горел огонь, на печи грелась вода, сухие поленья лежали аккуратной стопкой у стены. Со двора доносились глухие удары топора. За три недели он успел вписаться в мой быт почти незаметно: лишняя кружка у полки, сухой плащ возле двери, ровная поленница. Именно эта привычность насторожила сильнее всего.