«Что именно передаётся пациенту?» «Почему эффект различается?» «Можно ли измерить цену лечения?»
Я долго смотрела на эти сухие вопросы. Последние недели мне казалось, будто я нащупала тайну, до которой здесь никто не добирался. Но Марва уже шла по этому следу — одна, раньше меня — и почему-то свернула, не оставив объяснений.
Грудь сжало не обидой — чем-то тяжелее. Все эти годы Марва держала рядом меня, учила распознавать жар, запах воспаления, липкий блеск начинающегося нагноения, но о собственном страхе молчала так плотно, будто боялась заразить им воздух.
Почерк постепенно менялся. Вначале Марва разбирала каждую травму как преподаватель на разборе ошибок: симптомы, динамика, вывод. Потом строки становились короче, поля — пустые, а несколько листов оказались вырваны с корнем.
Я провела подушечками пальцев по неровному рваному краю. Волокна бумаги цеплялись за кожу: листы не выпали сами, их выдрали торопливо, почти зло. Скорее всего, это сделала сама Марва. Но чего именно она испугалась?
Ответа не было. Зато дальше началась уже не теория дара, а ремесленная, беспощадная правда: неверно прочитанный жар, поздно вскрытый гнойник, отвар, который следовало заменить раньше, горячая кожа под ладонью и та самая липкая слабость, после которой опытная травница думает не о чуде, а о заражении крови.
В моей памяти Марва оставалась женщиной, которая всегда знает, как поступить: находит верные слова, замечает лишний оттенок жара, слышит в кашле то, что остальные пропускают. Пожелтевшие страницы показывали другое — не уверенную легенду, а человека, который набивал руку годами и за каждый промах расплачивался слишком дорого.
«Сегодня снова не успела. Если бы пациент пришёл на день раньше, возможно, всё сложилось бы иначе».
Никаких оправданий. Никаких деталей. Лишь одна короткая строчка. А через несколько дней — новая запись:
«Не могу перестать думать об этом случае. Это бесполезно. Но не получается».
Я перевернула страницу, на которой темнело ровное признание:
«Я ошиблась. Диагноз оказался неверным».
И больше ничего. Ни оправданий, ни красивых рассуждений о судьбе, ни попытки переложить вину на пациента, погоду или слишком поздний визит.
В прошлой жизни, в больничных коридорах Земли, я видела это слишком часто. Одни врачи годами помнили каждого ушедшего больного, другие быстро учились говорить «мы сделали всё возможное» и идти дальше. Марва, судя по этим строкам, не умела идти дальше без шрамов.
Я попыталась представить молодую Марву — упрямую девушку со старого портрета, студентку, спорившую с лекторами Академии. И впервые увидела в ней не легендарную травницу Вальгарда, а живого человека, который до судорог боялся выбрать неверный путь, но всё равно продолжал работать и принимать тех, кому больше не к кому было идти.