На спине почувствовала его крепкие ладони, которые медленно и ласково поползли вверх, к шее.
Мои губы, вначале покорно принимавшие ласку, начали медленно отвечать на его поцелуй.
А нутро отчетливо почувствовало, что он окончательно теряет контроль, и мне это почему-то безумно понравилось.
Мягко, поддаваясь внутреннему порыву, мои руки плавно сместились вперед и осторожно расстегнули маленькую верхнюю пуговичку на его рубашке, за ней вторую, третью...
Неожиданно мои запястья мягко, но крепко сжали и остановили.
Я замерла, распахнула глаза. Дыхание словно обрубило.
Он тоже замер, смотрел не моргая. Но в глубине его глаз я увидела твердое решение.
Внутри стало больно и обидно.
Медленно и словно нехотя он отстранился всего на несколько сантиметров, так, что я продолжала чувствовать его горячее, рваное дыхание, смешивающееся с моим собственным.
Его грудь тяжело и быстро вздымалась. Он смотрел прямо в мои глаза и безумно хотел продолжить, я видела это в его черном взгляде. Но вдруг с отчетливой ясностью осознала: он не переступит эту черту. Не сейчас.
Умно сглотнула и, густо смутившись, поспешно опустила взгляд на его расстегнутую рубашку.
В голове заметался один-единственный вопрос: почему он остановился?
Вместо ответа его руки мягко обвели мои плечи и крепко, надежно прижали меня к широкой мужской груди.
Внутри всё сжалось.
— Что вас останавливает? — едва слышно, уткнувшись ему в плечо, прошептала я.
В ответ его рука ласково зарылась в мои волосы, еще сильнее прижимая к себе, словно он пытался защитить меня от самого себя.
— Лишь то, что я люблю тебя.
Внутри всё словно вспыхнуло чистым, жарким огнем и задрожало от неистового восторга.
И сразу же пришло горькое осознание реальных причин его сдержанности.
— Это ведь... из-за Карима?
— И да... и нет, — тихо отозвался Рувим, и в его голосе прорезалась глухая, тяжелая нота.
— Но ведь вы делили Руну между собой раньше... почему же... — голос совсем задрожал, выдав всю мою уязвимость.
Сейчас я была согласна абсолютно на всё, лишь бы он вновь поцеловал меня.
— Ты — это ты, Лирана. И ты достойна быть единственной, — произнес он с такой звенящей нежностью, от которой защемило в груди.
Он приник губами к моей макушке, замирая в долгом, трепетном поцелуе, и тяжело выдохнул мне в волосы:
— Я не хочу давить на тебя слишком рано. Не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной или пойманной в ловушку. Но и сколько я сам продержусь, просто смотря на тебя, тоже не знаю. Я безумно хочу быть с тобой, хочу любить тебя. Хочу, чтобы ты была только моя... и любила только меня.