— Ты же убила его, дура.
Словно пощёчина. Нет, хуже. Будто руками вонзили в грудь лезвие ножа и провернули.
Я замерла.
Он врал… врал... или… или нет?
— Вы… вы врёте… — губы задрожали, язык едва слушался. — Вы врёте?!
Голос рвался на крик, но был таким жалким, таким тихим на фоне его спокойствия.
— Прошу… отдайте его мне…
Карим резко поднялся. В следующий миг его руки сжали мои, и он потащил меня к окну.
Боль прострелила живот — резкая, жгучая. Где-то внутри что-то лопнуло, словно натянутый до предела нерв.
Я вскрикнула, сжалась, хватаясь за живот, но он не остановился.
Внизу между ног опять неприятно хлюпнуло, и что-то потекло по ногам.
Холодный ночной ветер резко ударил в лицо. Пахло сладкими цветами, цветущей поляной, но этот запах смешивался с сырым запахом земли.
Я посмотрела вниз.
Там полыхал огонь.
Он пожирал что-то. Рядом валялся инструмент — лопата.
Земля вокруг была разворочена. В самом центре этого беспорядка темнела небольшая кучка.
— Иди, возьми.
Карим разжал пальцы и отстранился.
Но я ничего не слышала.
Я видела только эту кучку земли.
Нет.
Это ложь.
Это не может быть правдой.
В груди что-то оборвалось.
Я сорвалась с места.
Вон из комнаты. Вниз по лестнице. На улицу. Босиком.
Я бежала, но едва чувствовала своё тело.
Ноги дрожали, сердце бешено колотилось.
Колени подогнулись, едва я достигла кучки, и я рухнула, вонзая пальцы в эту рыхлую, влажную землю.
Земля была мягкой.
Слишком мягкой. Только что насыпáнной.
— Это не правда… — голос был хриплым, сорванным, едва слышным. — Он не умер…
Я начала копать.
Пальцы зарывались в почву, вдавливались в холодную землю, откидывали её во все стороны.
— Он не умер… — я задыхалась. — Он не умер…
Кто-то дёрнул меня назад.
Руки. Сильные, крепкие.
Меня прижали к чьей-то груди.
— Пусти… — прохрипела я, дёрнулась, но хватка только усилилась.
Я билась, вырывалась, но меня не отпускали.
— Пусти! — крик сорвался, но его не услышали.
Я должна копать.
Должна достать его. Я не верю...
Я должна увидеть его. Хотя бы увидеть.
Прикоснуться.
Но меня не отпускали.
Руки ещё крепче обвили меня, не давая рвать пальцы в кровь.
Истерика сдавливала горло, превращая дыхание в рваные глотки воздуха. Хрип, крик. Это не могло быть правдой. Пожалуйста...
Кто-то медленно, осторожно водил рукой по моей голове.
Как будто пытался успокоить.
Но как можно успокоиться, когда внутри всё разрывается на куски?
Когда в горле стоит крик, а губы шепчут одно и то же, снова и снова:
— Нет… нет…
Когда сердце отказывается верить.
Когда мир рушится, и единственное, что остаётся, — это яма под пальцами.
И пустота.