Так началась моя работа во дворце. Начальником надо мной, как и над всеми переписчиками, а их было двое, кроме меня, поставили моего отца. Но он редко появлялся в канцелярии и пришлось мне «включать старшину» ибо те перестали работать вообще. Писарчуков, когда они снова устроили в канцелярии игрища, пришлось обработать палкой, наколотив им на голове шишек. Специально взял лёгкую липовую, чтобы не покалечить.

— Мой отец отвечает за вас, оболтусов, и за своевременную перепись документов, а вы, дурью маетесь. Ещё увижу, что дурака валяете, вылетите на улицу.

Однако писарчуки не угомонились, а наоборот, попытались устроить мне «тёмную» и, соответственно, получили от души. После этого «старых» писарчуков отец заменил на «новых». Мои самые старшие «товарищи», отроки шестнадцати лет, отлично справлялись с непыльной, но кропотливой работой, требующей усидчивости.

Кстати, об усидчивости. Мы при переписывании стояли за пюпитрами, а не сидели за столами и это, при письме гусиными перьями, было удобнее, так как нынешнее письмо больше походило на «написание картин». Весь день стоять было утомительно, но мы «придумали» производственную' гимнастику и использовали её для разгрузки чресел и спин.

«Писарская посольская изба», где мы работали, была частью двухэтажного строения, вписанного в общий дворцовый «ансамбль» и соединённым переходом с другими постройками. Называлось здание «Набережной палатой», а наше помещение находилось в нём между его двумя частями, укрытыми единой крышей: Столовой и Ответной палатами. В «Ответной палате» и проходили те переговоры, которые я слушал из тайной комнаты и записывал.

Непыльная работа на самом деле была пыльной. Потому, что кроме переписи новых переговоров, нужно было найти предыдущие и сделать на них ссылку и список нужных мест. А для этого нужно «последние» записи ещё найти. А вот это была уже работа пыльная ибо свитки лежали сваленными на полках, как в плохой библиотеке. Пришлось потихоньку начать систематизировать документы сначала по посольствам: Крымское, Османское, Литовское, и так далее, потом по датам, вписывая документы в картотеку и укладывая в коробки, собранные из досок черёмухи, отпугивающей мышей и крыс содержанием в древесине синильной кислоты.

Здесь боролись с грызунами, раскладывая везде корень красной белены, растения одновременно и ядовитого и лекарственного, называемого ещё «чернокорень». Однако, не затруднялись обновлением, высохших корней.

Войдя в курс дела, присмотревшись к порядкам и примелькавшись во дворце вместе с дядькой Иваном, которому многие оказывали знаки уважения, я стал появляться в местах скопления «посетителей» самостоятельно. Ходил, как и все писарчуки с тубусом на ремне через плечо и сумкой с писарчуковыми «причиндалами». Приходил и стоял, развесив уши. А потом писал. Писал всё. Как магнитофон. Способность запоминать, позволяла. А способность активизировать слуховые нейроны позволяла слышать, очень тихую речь, даже не как кошка, которая лучше всего слышит звуки в пределах от тысячи герц и выше, а как горбатые киты от двадцати герц и до десяти тысяч. Слышать ультразвук мне был ни к чему. К сожалению, у меня не было ультразвукового генератора, чтобы использовать уши как эхолокаторы, хе-хе…