— Боевые холопы? — удивилась девочка. — Разве так можно? Ты ведь и сам ещё не воин. Сколько тебе лет? Четырнадцать?

Я решил прибавить себе возраст и кивнул.

— Ну, вот… У нас Юрки восемнадцать и он в воях у боярина Данилы Васильевича Патрикеева-Щени вместе с отцом и дядей Михаилом. Они и сейчас на войне. А Мишку на войну не взяли. Хоть ему и четырнадцать. А дядя наш Михаил в большом полку воеводой. Вот.

— Меня тут оставили за вами приглядывать! — буркнул Мишаня.

Я махнул рукой.

— Ну и что? Когда-то ведь возьмут на войну, а мы уже сейчас готовимся. У нас и оружие и доспехи имеются. А как вашего дядю величать? — спросил я на всякий случай. Большой воевода — это солидная должность.

Девочка выпучила на меня свои и так слегка выступающие глаза.

— Как это как⁈ — возмутилась она и сказала гордо. — Князья Глинские мы! Дядя — Михаил, а отец Василий Львовичи.

— Ёксиль-моксиль! — удивился я мысленно. — Слева будущие родственники Ивана Грозного, справа его будущая мать Елена.

Я посмотрел на младшую Настину сестру, которая смотрела на меня с хитрой улыбкой.

— Да-а-а… Тесна Москва, — подумал я.

Вот так я познакомился с семейством Василия Глинского. Что для меня оказалось большой неожиданностью. Такой большой, что я постоянно думал об этом и думы мои отодвинули на задний план думы о предстоящей встрече с царём Василием Ивановичем.

Наша встреча и близкое знакомство с фамилией могло принести мне как большие преференции, так и серьёзные проблемы. Глинских ведь во время бунта сорок седьмого года придут убивать и кое-кого убьют тогда, а кое-кого и после. Всех, кто был близок царице Елене, так или иначе Шуйские изведут. А сейчас познакомившись и сойдясь, неужели получится отказать ей в помощи по управлению страной после смерти царя Василия Ивановича? Вот уж точно, только из-за этого придётся прятаться в Соловках.

Мне уже давно стала понятна судьба моего визави. Догадался я, что КТО-ТО перенёс меня в тело Фёдора Колычева, в дальнейшем ставшего настоятелем Соловецкого монастыря, а в дальнейшем, митрополитом Филиппом, восставшим против опричнины царя Ивана Грозного, разжалованного им и погибшего от рук Малюты Скуратова двадцать третьего декабря тысяча пятьсот шестьдесят девятого года.

В шестьдесят два года умереть в это время ещё умудриться надо. Я-то — ладно. Могу и до ста пятидесяти дожить, если не убьют. А мой исторический персонаж как умудрился? Или бытие выстроило историю уже с моим присутствием? Может и не было в прошлом другого митрополита Филиппа? Тогда с какого перепуга меня задушит какой-то Малюта Скуратов? Неужели у меня и силы не будет, ему сердце сжать? Даже если мне руки скуют! А не нужны мне руки, чтобы человека жизни лишить. Да-а-а-а… Странная история.