Молитвы для меня, что тёмный лес, как и православное, или какое другое христианство в принципе. Не крещёным я был в тех мирах. В этом меня крестили, как и подобает, опусканием в купель. А родился я, между прочим, в феврале. Лютень его тут называют. И что в храме, что на улице мороз стоял соответствующий названию месяца. Да и дуло в церкви так же. А может ещё и сильнее. Сквозняки, мать их! Думал дам дуба. Околею, подхвачу пневмонию и сгину. Или снова переродюся… Ан нет. Принесли меня домой развернули из пелёнок и одеял, облепили тестом и, о Боже (С большой! Буквы!), положили на деревянную лопату, лицо накрыли тряпицей и ногами вперёд засунули в печь.

— Вот тебе и Ивасичек Телесичек, — подумал я. — Запекут в тесте и сожрут!

Однако было тепло и приятно. Жар почти не ощущался. Не, ну, ощущался, конечно, но терпимо.

Минут через пятнадцать меня вынули. Обжарившийся хлеб с меня сняли, как панцирь с воина, положили на стол голого, и сев вокруг стали пить и закусывать. Пили что-то бражное, а закусывали моим, хм, «телом». Тестом зажаренным. Это так они убивали сразу двух зайцев. Э-э-э… Даже трёх. Посвящали меня Христу и Роду, ну и от простуды делали профилактику. Я тоже обрадовался свободе и дал фонтанную струю в воздух. Держался в печке до последнего. Так эти христиано-язычники ещё и подставляли под мою струю свои кружки, ха-ха! Я здорово смеялся. Смеялись и отмечавшие мой день рождения. Вернее, как тут называют, именины.

В тот день я и узнал, что меня нарекли Фёдором. А фамилия моё оказалась Колычев. Ничего мне не говорящая фамилия. Похожая на «Калачёв». Но эта произносилось, как слово «кол». Наверное от него и происходила. Колыч — похоже на кольщик. Кольщики мы, короче. И, похоже, что кольщики не дров, а чужих голов, так как отец заходил увидеть сына, то бишь меня, в кольчуге. Это уже мне года полтора было. Летом отец ушёл воевать и вернулся только под зиму.

У меня много было времени, чтобы подумать, повспоминать, поразмышлять. Хорошо, что можно было отключиться и не обращать внимание на «бытие», которое, как известно, определяет сознание. Матриц у меня было дофига, одну, основную, можно было и выключить. Так «первый» со вторым делал. А тогда, когда я своё сознание отключал от реальности, время летело быстро. И это мне позволяло не сходить с ума, в этом, теле-тюрьме.

В полтора года я уже мог бегать, но няньки таскали меня на руках. Я отбивался и орал «благим матом», отстаивая право на свободу передвижений и в конце концов они от меня отстали, но контролировали нещадно, опасаясь, что я ненароком куда-нибудь втюхаюсь. Мышечная масса была никакая, голова, руки-ноги, несоразмерны с тельцем, поэтому меня заносило на поворотах «будь здоров». И спортом не позанимаешься. Встал я как-то ночью, пока нянька заснула, так она потом такой визг и ор подняла, что вся челядь сбежалась.