– Честно говоря, у меня их нет и не было. И какие же у вас предположения обо мне?
– Ну, это не по правилам, – усмехнулся Дидье. – Сначала назови свое второе излюбленное преступление, а мы посмотрим, справедливы наши предположения или нет.
– Что ж, мое второе излюбленное преступление – сопротивление аресту, – ответил я. – А твое, Кавита?
– Ересь.
– В Индии ересь – не преступление, – возразил я и вопросительно взглянул на Дидье. – Или правила вашей игры это позволяют?
– Да, позволяют. Допускается любой ответ на заданный вопрос.
– А твое, Дидье? Помнится, первым излюбленным преступлением ты называл лжесвидетельство.
– Верно, – радостно подтвердил он. – Значит, ты вступаешь в нашу игру?
– Нет, спасибо, я обойдусь, но мне интересен твой выбор второго.
– Супружеская измена.
– Почему?
– Во-первых, потому, что в нем замешаны любовь и секс, – ответил Дидье. – А во-вторых, это единственное преступление, которое понятно любому взрослому человеку. Вдобавок это одно из немногих преступлений, которых геям совершить не дано, – нам же не позволяют вступать в брак.
– Супружеская измена – грех, а не преступление.
– С чего это ты о грехе заговорил, Лин? – презрительно спросила Кавита. – Неужто в религию ударился?
– Нет, я употребил это слово не в религиозном, а в общечеловеческом смысле.
– Нам ведомы только свои грехи, а не чужие, – заявила Кавита, вызывающе вздернув подбородок.
– Отлично сформулировано! – воскликнул Дидье. – Официант! Повторите заказ!
– Знаешь, я не из тех, кто считает, будто взаимопонимание невозможно. Общепринятые определения позволяют говорить о грехе в нерелигиозном смысле.
– В таком случае объясни, что такое грех, – потребовала Кавита.
– Грех – это то, что ранит любовь.
– Ах, Лин, прекрасно! – восторженно вскричал Дидье. – Кавита, дай ему достойный ответ, не стесняйся.
Кавита поудобнее устроилась на стуле, поправила черную юбку. Черная блузка без рукавов была расстегнута у ворота, черная растрепанная челка спускалась на лоб, выгодно подчеркивая тонкие черты тридцатилетней журналистки. На Кавите не было ни грамма косметики, но ее лицо украсило бы рекламный плакат любого товара.
– А если само твое существование – грех? – спросила она. – Если каждый твой вдох ранит любовь?
– Милосердие любви заключается в том, что она отпускает любые грехи, – сказал я.
– Ты Карлу цитируешь? Очень кстати, – фыркнула Кавита.
Я не понял, что ее рассердило.
– Цитирую, а что?
– Да так, – с горечью пробормотала она.
Я не сразу осознал, что означает ее напряженный, озлобленный тон. В «Леопольд» я пришел для того, чтобы предупредить Кавиту о мадам Жу. Дожидаясь паузы в разговоре, чтобы сообщить Кавите неприятное известие, я не придавал новой игре Дидье никакого значения – а зря, потому что следующая реплика застала меня врасплох.