— Я могу уйти. Посплю снаружи.
— «Уйти»! Стели и ложись. От ужина ничего не осталось, но Нат, если не глуп, яиц прихватит, испечёте. Ты и правда болен, тут он не врал. Что с тобой, а?
— Поранился.
— Да, тётушка Галь могла бы и сама догадаться, раз пахнет кровью и вечником. И обо что же ты поранился?
— О плеть.
Старая женщина скрипуче рассмеялась.
— И как только вы с Натом поладили, хотела бы я знать? Ох, бедный ты, бедный.
Вернулся человек, отворив дверь ногой. Прошёл боком.
— Ты, тётушка, для нас яиц не пожалеешь? А то ведь к ужину, я думаю, никого не ждала, а у нас мешки пустые, и животы тоже.
— Для добрых гостей припасов не жалко, хозяйничай. А ты...
Она обернулась к запятнанному, будто могла его видеть.
— Ложись уже... Дарен.
Шогол-Ву задремал ненадолго, проснулся, и сон больше его не брал. Спина горела, будто плеть гуляла по ней, десятки плетей, и не было покоя на жёстком полу, на тонкой шкуре.
Он повернулся раз, другой. Сел. Голова была тяжёлой, будто наклонился к очагу, и жар туманил глаза, и всё плыло от дыма.
Шогол-Ву прижался лбом к холодной стене. Стало легче, но ненадолго.
Он поднялся, открыл дверь тихо, чтобы не шуметь, и вышел в стылую чёрную ночь.
Где-то брехал одинокий пёс, и в тишине его лай разносился далеко. В сарае зашумело и стихло, курица издала сонный звук. Фыркнул за стеной рогач.
Одноглазый прятался за плотным одеялом, и даже сыну детей тропы в этой тьме почти ничего не было видно.
Шогол-Ву прошёл дальше, к остаткам покосившейся ограды. Тронул — зашаталась, но не упала. Он примостил локти, стараясь не налегать, и всмотрелся в пустошь, каменистую и неровную. С этой стороны не возделывали поля, больно уж много мороки, чтобы отвоевать у Безлюдья клочок и добиться, чтобы родил.
Вскоре глаз начал различать метёлки трав, тихо плывущие по ветру, и отдельные камни, и серую листву старого года.
Лист покатился, за ним ещё один. Они зацепились друг за друга, за камешек. Поднялись смешно, как заячьи уши — и засветились чуть заметно.
Зверь поднялся с лёгким треском, вытягивая из земли лапы-коренья, повернул голову, огляделся. Ветер зашумел негромко, путая иссохшие стебли, погнал сор — и второй зверь потянулся, встряхнулся. Лёгкое свечение окутало и его, как туман, то сгущаясь, то рассеиваясь.
Звери коснулись носами, прижали уши-листья. Туман расплылся, стелясь, и десятки мелких тварей закопошились в нём, перепрыгивая с места на место, вытягиваясь, обнюхиваясь, припадая на узловатые лапы и прядая ушами. При этом они шумели не больше, чем сухая трава под ветром.
Шогол-Ву замер не дыша. Он наблюдал, и звери поглядывали на него. Не боялись, но и ближе не подходили.