Наконец они разъехались достаточно далеко, и Шогол-Ву сумел проскользнуть на ту сторону, где за дорогой, ближе к городской стене, у обложенного камнями источника стоял небольшой храм Четырёхногого.
— Ты не спешил, знающий мать, — прозвучал голос лишь чуть громче шума воды.
— Я увёл погоню.
— Человек разведал, как попасть в город. Если бы не он, я не стала бы ждать. Где еда, которой ты дал имя? Наигрался?
— В поле, в пустом амбаре. Я не стал бы вести её ближе.
— Амбар?
Охотница задумалась.
— Мы остановились тут неподалёку, но место плохое. Если кто сойдёт с дороги, увидят. Завязываем морды рогачам. Ты покажешь, где этот амбар. Просторный?
— Места хватит. Ашша-Ри, ты говорила про мертвеца. Я был в Старых Тропках. Все, кого унёс мор, поднялись.
Охотница подалась вперёд, схватила Шогола-Ву за запястье.
— Поднялись? Они ходят там? Живут, как прежде?
— Явилось Око. Мертвецов порубили и сожгли. В «Раненом космаче» я встретил дитя хозяйки. Она показала мне. Дала знак, что в этом замешан Свартин.
— Свартин, эта людская падаль!.. Мы доберёмся до него, я доберусь. И когда Одноглазый будет в этом же месте на холме, Свартин будет скулить у ушей богов, вымаливая прощение за нарушенную клятву! Идём же, порченый. Идём, пока нет огней на дороге!
Чёрный рогач плясал, вставал на дыбы. Его сердила теснота, неволя и голод. Нептица шипела и щёлкала клювом, как будто стучали дощечки быстро-быстро. Второй рогач оглядывался задумчиво и спокойно, порой неторопливо склоняя голову, чтобы подобрать найденный клочок сена, пыльный и тощий.
— Такого быть не может, — сказал человек и зажмурился.
Двуликий заглянул в узкое высокое оконце, и улыбка его упала на лица сидящих, на бок рогача, позолотив его и отчётливо выделив пыль и налипший сор.
Нептица вытянула шею, почти коснувшись мохнатого копыта, и тут же отдёрнула клюв. Рогач захрапел, мотая головой, но ремень не дал ему двинуться вперёд.
— Чушь! Чтоб мертвецы поднимались — ну, я не знаю, сколько выпить нужно, чтобы выдумать такое! Что, там остались запасы браги, и ты нахлебался? Вот скажи честно.
— Ты сам говорил про мёртвых. Говорил, виновата женщина.
— Когда это?
— Когда у тебя был жар.
— А, ну тогда я что угодно мог наплести, нашёл кому верить! Я и половину добычи мог пообещать. Кто же слушает человека...
— Ты и обещал половину. Дал новую клятву.
— Да я...
— Мертвецы ходят. Я тоже видела — другого. Эта людская падаль, Перст, шёл за ним, чтобы отправить в землю.
— Да вы оба не в себе! Эй, Трёхрукий, верни их разум, а то с такими проводниками не будет мне удачи.