Девочка закивала.

Она глядела на него, сжимая тёмные сухие губы, и проводила костяшками пальцев по щекам, будто утирала их. Но слёзы не текли из мёртвых глаз, ввалившихся, окружённых чернотой.

— Ты спряталась и осталась одна?

Вместо ответа девочка потянула нитку бус.

— Мать спрятала тебя. Велела сидеть тихо, а её саму...

Девочка застонала и упала на колени. Сжала голову руками, покачиваясь. Нептица отпрянула, защёлкала клювом.

Шогол-Ву поднялся со скамьи, подошёл, опустился рядом. Помолчал.

Девочка потянулась к ножнам, и когда он поймал её руку, неловкими слабыми пальцами сжала его ладонь на рукояти, жестами попросила вынуть нож. Направила остриё к своей груди. Кивнула.

— Так нельзя. Я не знаю, что вас подняло — может, воля Двуликого...

Девочка замотала головой, подняла руку, растопырила пальцы.

— Длань? Нет?.. Рука? Большая Рука? Свартин?..

Девочка закивала, обвела ладонью зал, указала на окно. Мёртвые губы силились что-то сказать. Шогол-Ву понял без слов.

Мор. Смерть и пробуждение. Страх. Одиночество. Бесконечное одиночество без надежды.

— Бедное людское дитя, — сказал он. — Может, здесь бессилен и нож...

Девочка указала на грудь, туда, где прежде билось сердце. Кивнула. Сложила ладони в мольбе и развела в стороны. Шогол-Ву подумал и сказал, глядя на синий край холма за окном:

— Двуликий, возьми эту душу к себе. Она достаточно настрадалась.

Клинок вошёл в истлевшую плоть. Тёмные губы дрогнули в улыбке, глаза прикрылись — лишь наполовину. Запятнанный, обнимая девочку за плечи, мягко уложил её на доски пола.

Покатились со стуком бусины, синие, алые — острое лезвие перерезало нить. Нептица вскочила, желая схватить одну, но Шогол-Ву поднял ладонь, остановил зверя. Постоял над девочкой, качая головой.

— Бедное дитя. Мать должна была понять, что смерть лучше.

В час, когда Двуликий сошёл с холма, запятнанный вышел на ночную дорогу, подозвал нептицу и направился к броду. Перейдя на тот берег, они легко обошли медлительного стража с фонарём, слепого, видящего не дальше круга света, и двинулись полями. Подморозило, и земля не так хватала за сапоги. Путь давался легко.

Шогол-Ву крутил в пальцах бусину, самую крупную, двухцветную: жёлтое стекло, белая птица. Он взял её на память, продел шнурок и повесил на шею.

Всю ночь они шли вместе с Одноглазым, держась в стороне от дорог, а когда показался Двуликий, остановились в ложбине, куда стекал ручей — белая прядь волос речной девы. Ни на земле, ни на выцветшей жёсткой траве не было людских следов. Только пятна мха и снега, не сошедшего до конца.