Отряхнувшись, человек зашагал, прихрамывая, к мёртвому зверю. Уселся рядом, положил ладонь на щетинистую макушку и лишь тогда продолжил:
— Это страж. Так дети леса их зовут. Не злой он. Вы, лишь бы убивать... Он не напал бы первым. Выродки, одно слово.
— Мы не могли знать. Я никогда таких не видел.
— Да и никто не видел. Видно, из-за Свартина всё. Мало ему людских земель, мало вашего Косматого хребта, он ещё и к Запретному лесу потянул свою лапу — ну, слышали уже. Взялся рубить. Может, дети леса осерчали, а может, и сам лес — не зря ж его Запретным зовут.
Человек покачал головой.
— Я так, с краю прогулялся, много не вызнал. Но если из леса того полезет всё, что там живёт, людям мало не покажется. Зря Свартин их тронул, ой, зря...
— Зачем ты мешал?
— Мешал? Я зверя успокаивал. Слышал, как дети леса им поют. Переврал, должно быть, всё, а чем я ещё мог помочь? Если бы я хоть слово успел вставить, если бы вот эта со своим луком не влезла!..
— Тот, кто бьёт первым, остаётся жив! Чего было ждать? Мне не нужны слова бесхребетного, не умеющего даже сражаться. С чего ты плачешь по зверю? А ты...
Ашша-Ри, стиснув зубы, обернулась к запятнанному.
— Если ещё сочтёшь слабой, лучше перережь мне горло. Я — верное дитя племени, и я заслуживаю того, чтобы со мной обходились по его законам. Не оскорбляй меня милосердием. Я прощала тебя лишь потому, что ты порченый, но больше не стану!
— Пришло время других законов. Кто остался от нашего племени, Ашша-Ри? Если позволять каждой жизни легко угаснуть, как скоро о нас забудут? Мы уйдём сами, без людской помощи. Останемся только в старых байках, да и те им надоест пересказывать.
— Ты... Порченый, одно слово. Только порченый может так думать.
Ветер, до этой поры дремавший, налетел с шумом. Пригнул метёлки трав, взъерошил перья нептицы, погладил мёртвого зверя по лохматому загривку. Загудел, сунув нос в стренгу.
— Идём, что ли? — сказал человек, поднимаясь. — Или ещё кого хотите подождать, чтобы помереть с честью?
Пустошь лежала, равнодушная и молчаливая. Она знала всё о том, где среди холмов скрывается зверь. И о тех, что идут по незримым тропам, и о других, пустившихся по следу. Пустошь знала, но даже если бы могла сказать, она бы не предупредила. Что ей, живой и мёртвой, лежащей в вечности, до мелких дел.
Человек сидел на упавшем стволе и медленно, не торопясь, жевал белый корень старого года, сморщенный и вялый. Шогол-Ву отыскал их ночью на ближайшем поле, забытые при сборе урожая. Дичь не стреляли, хотя тут, близ людского жилья, водились упитанные зайцы. Огня решили не жечь.