Шогол-Ву окинул взглядом пустынную равнину с редкой порослью. Далеко-далеко, как упавшие искры, тлели огни поселения, то разгораясь, то потухая в негустом тумане.

— Здесь ночевать нельзя. И туда нельзя, опасно.

— Ха! А мы далеко и не полезем. Живёт у меня там кое-кто на окраине. Ну? Придём тихо, незаметно, а на рассвете дальше двинем.

— Хочешь, иди. Я заночую под открытым небом. Кто примет такого, как я?

— А вот и посмотришь, кто. Да ты не бойся, человек надёжный.

Уже совсем стемнело, когда рогач, устало фыркнув, остановился у жилья на отшибе. Домишко был плохой, земляная крыша просела, внутри не горел огонь. Но тянуло дымом, и в покосившемся сарае возились куры, вскрикивая сонно. Видно, сбились в поисках тепла, и кого-то столкнули с насеста.

Человек спустился на землю, размялся, подставил плечо, чтобы запятнанный мог сойти. Нептица добрела, поджимая лапу, и легла. Раскрыла клюв, тяжело дыша. Притихла ненадолго, прислушиваясь к шуму в курятнике, и вновь задышала со свистом.

Человек поднял было руку, чтобы постучать, но тут дверь сама отворилась.

— Кто здесь? — спросил женский голос, высокий, скрипучий. Без страха спросил.

— Тётушка Галь, да улыбнётся тебе Двуликий! А я...

— А-а, вот кто пожаловал!

Женщина протянула руку, коснулась лица гостя. Немолодая, но лица в сумерках почти не разглядеть. В неприбранных волосах, когда-то чёрных, пенными ручьями текли седые пряди.

— Давно не виделись, Нат. Забыл тётушку, совсем забыл!.. Ты не один?

И погрозила пальцем:

— А улыбку Двуликого нечего поминать! Думаешь, не знаю я, что сейчас время Одноглазого, когда добрые люди по дорогам не ходят? Опять ты за своё, а? Что натворил в этот раз?

— Да что ты сразу о плохом? Вот, спутник мой болен. Дарен его зовут. Из-за него тащились едва, а то бы раньше явились. Нам бы рогачей привязать, накормить да напоить, и самим отдохнуть.

— Рогачей, значит? — спросила хозяйка дома. — Ну, привязывай, привязывай. В сарай загони и в дом иди.

Она подняла руку и поманила Шогола-Ву.

— Идём со мной.

В доме слабо тлел очаг, освещая голые стены и рассохшийся пол. Длинный сундук, накрытый шкурами, служил и лавкой, и лежанкой, рядом приткнулся стол, а больше тут ничего и не было. Только полки с нехитрой утварью у печи.

Хозяйка подняла крышку сундука, вытащила ещё шкуру, подала запятнанному. Здесь, у очага, стало видно, что глаза её затянуты белой пеленой, как туманом.

— На, устроишься в углу.

А когда он подошёл, протянула руку, цепко схватила перо, вплетённое в прядь волос, и пробормотала с усмешкой:

— Дарен, ага, как же. Думаешь, если Трёхрукий забрал глаза у тётушки Галь, то она не видит? Трёхрукий дал взамен больше... Что же ты? Бери шкуру.