Она согрела воды и занялась повязками. Сама отыскала мазь в брошенном мешке, взяла полотно. Нат лишь перевернулся на другой бок, и если проснулся, то виду не подал.

И когда Двуликий взошёл на холм, никто не пустился в дорогу вместе с ним. Шогол-Ву лежал, стиснув зубы — ему уступили место на сундуке, но он был не мягче пола. Его спутник отсыпался, будто забыв о том, что куда-то спешил.

— Нам пора, — сказал Шогол-Ву, поймав наконец его сонный взгляд.

— А, — махнул рукой тот. — Успеется.

— Ты торопился.

— Это я раньше, когда боялся, что не меня одного наняли и камень перехватят. А теперь чего? Теперь, друг мой Ш...

Он поднял голову, огляделся, не увидел хозяйки рядом, и всё-таки продолжил:

— Так вот, друг мой Дарен, теперь мне нужно, чтоб ты на ногах держался. Клур был прав, когда о награде говорил, и я тоже думаю, что пятьдесят золотых — вещь такая, которую могут и пожалеть. Особенно если между ними и камнем только я и доходяга какой-то. Ты окрепни сперва, а они подождут сколько нужно.

Он зевнул, положил руку под голову и вскоре уснул.

Шогол-Ву лежал вниз лицом. Шкура, когда-то светлая, пахла пылью и немного овцой. День был ясный, хороший для дороги. За грязным стеклом виднелся край синего холма, и Двуликий улыбался.

Куры бродили снаружи и мирно перекликались. Запятнанный не видел, но легко мог представить, как они расхаживают, загребая мохнатыми лапами, склоняют головы с пышными хохолками, как отливает зеленью чёрное перо.

Петух, видно, что-то нашёл, заквохтал, подзывая остальных. Наседки всполошились, захлопали крыльями, потом всё стихло.

Шогол-Ву потянул край повязки у плеча, вытащил и зажал в зубах. Вдох — представил реку. Шерстинки зачесали нос, а руку не поднять. Выдох — ветер. Свободный ветер, который бежит, куда пожелает, и нет для него границ, придуманных людьми. Границ условных и глупых, потому что разве не глупо отгораживаться невидимыми стенами, проливать за них кровь и видеть врага в том, кто оказался по другую сторону несуществующей черты? Мир был создан без границ. Может быть, они и есть только в головах.

Но ветер не приходил, и не приходила река. Был только душный и тесный дом, старая шкура и боль. Храп человека, далёкий пёсий лай, крик петуха под окном — и боль. Запах вечника — не тот, приятный, лесной, а резкий, точно крик давленых игл — и боль.

Дверь заскрипела, открылась будто внутри головы, разрывая её. Вернулась тётушка Галь с полным ведром, захлопотала у очага. Стало жарче, тяжелее дышать, окутал душный туман. Что-то стукнуло рядом.

— Сесть можешь?

Тётушка Галь склонилась, заглядывая в лицо... нет, не заглядывала, лишь хотела донести слова и не упустить ответ.