Юн потянулся к мышке, чтобы выключить, и замер. На экране светился файл: «Shattered_v3_final_mix.wav».
«Осколки». Он написал это за одну ночь, сразу после жеребьёвки. Тогда он знал только имя из списка и не догадывался, что за ним стоит та девушка из коридора. Знал только звук, высокий и невозможный, и то, что забыть его нельзя.
В ту ночь в кабине было душно. Линь Чи спал на диване, укрывшись курткой. Потом просыпался и спрашивал, зачем Юн переписывает припев шестой раз. Юн не отвечал. Юн стоял у микрофона в наушниках и ждал, когда соберётся бит. Записал дорожку за сорок минут, в три дубля. Потом сидел и слушал, как чужая частота ворочается у него под рёбрами.
Теперь у звука было имя. И лицо.
Он нашёл её в списках участников: Алиса Светлова, двадцать два года, Россия, сопрано. Прочитал три раза.
Он нажал Play. Ползунок побежал по дорожке, счётчик пошёл с нуля. Прибавил громкости на два деления и надел наушники, хотя можно было слушать через мониторы.
Из мониторов пошёл тягучий бит, глухой, как сердцебиение в пустом зале. Поверх низких частот шуршал сэмпл хрустального звона — его вплёл Линь Чи, сам не понимая зачем. А секундой позже в наушниках зазвучал его собственный, записанный неделю назад речитатив:
Тишина в пустом коридоре — лишь видимый обман.
Воздух между нами дрожит, как натянутый план.
Кто-то крикнул в темноту — и мир разлетелся на части...
Он слушал и не узнавал себя. Прокрутил назад, к первым строкам, и послушал ещё раз. На третьей строке сбился: дальше было про голос, который он искал по всему городу и не мог найти. Тогда это была загадка из Пекина, и о ней он не знал ничего. Так было честно. Теперь загадка разгадана, и песня стала слишком личной. Слова, написанные в пустоту, нашли адресата.
Он нажал паузу. В наушниках осталось только шипение.
22.2. Ключи
Что с ним происходит?
Он привык, что всё в его жизни объяснимо. Голос — физика: связки, дыхание, резонанс. Страх — психология: сиротство, голод, привычка ждать удара. Мог назвать причину любого своего поступка, и от этого становилось легче.
О своём страхе он не говорил никому. Даже Лан.
Сейчас он не мог назвать ничего.
С семнадцати лет он контролировал всё: карьеру, деньги, эмоции. Годами строил вокруг себя стеклянный дом, прозрачный для прессы и прочный внутри. Никто не входил туда без разрешения. Даже Лан. Они стучали, он приоткрывал дверь ровно настолько, насколько считал нужным.
С Линь Чи они работали три года и записали два альбома. Юн ни разу не пригласил его домой в пентхаус.
У Лан был свой ключ от пентхауса. Она входила, садилась в кресло и начинала говорить о делах, не спрашивая, свободен ли он.