Всадники рванулись вперед, и в этот момент огонь как раз выметнулся своим краем на дорогу, заполненную вражеской кавалерией. По-прежнему стоя на башне, я наблюдал за этой разворачивающейся страшной сценой, когда гусарские лошади, пугаясь огня, вставали на дыбы, сбрасывая своих седоков. И в душе моей разгорались противоречивые чувства. С одной стороны, я испытывал страх перед неумолимой силой стихии, которую я выпустил наружу. Моя собственная ярость, казалось, объединилась с яростью огня, чтобы уничтожать всех врагов на своем пути. С другой стороны, в сердце моем зарождалось нечто похожее на боевой азарт и восторг, когда я осознавал, что это зрелище, это слияние стихии и ярости — нечто большее, чем просто битва между огнем и людьми. Это была борьба жизни и смерти, не поддающаяся человеческому пониманию и вышедшая из-под человеческого контроля.

Наблюдая погибель врагов, я вспомнил и о том, что древние камни и все еще толстые стены монастыря не пропустят лесной пожар внутрь. И, следовательно, моим солдатам не о чем беспокоиться. До них этот свирепый огонь не доберется. А вот для французов он сделался уже очень грозным и губительным, разделив на дороге тех из гусар, кто успел проехать ближе к монастырю от тех, кто еще не успел, повернув назад в тот момент, когда жаркое пламя перехлестнуло через дорогу, перекинувшись по кронам деревьев на другую сторону.

Огонь разрезал дорогу на две части за считанные мгновения, словно гигантский пылающий нож. И от этого гусары, упершиеся в огненную стену, пытались повернуть назад. Но, задние их же боевые товарищи в длинной полковой колонне, заполонившей дорогу, все еще напирали на них, создавая хаос. Тем же гусарам, которые оказались впереди огненного вала, ничего не оставалось, как попытаться атаковать, поскольку назад для них пути уже не было. Но, их оказалось недостаточно много. И несколько выстрелов картечью вдоль дороги из двух наших орудий, поставленных перед въездом в монастырь за баррикадой, сооруженной наскоро из могильных камней, земли и старых прогнивших досок провалившихся перекрытий, подобранных солдатами в развалинах, решили участь этого гусарского передового отряда. Картечь сделала свое дело. И лихая вражеская атака захлебнулась кровью.

Вовремя спустившись вниз с башни, чтобы лично командовать обороной на этом направлении, я видел, как из-за деревьев выскакивают вражеские гусары, вылетая на своих быстрых конях прямо на пушки, и их лица искажаются от страха. Сзади них уже встала стена огня горящего леса, а перед ними находились наши пехотинцы и артиллеристы, полные решимости бить французов. И французские гусары мчались к монастырю, понимая, что несутся прямиком к собственной погибели. Вот только, поделать с этим они уже ничего не могли, когда то одно орудие, то другое изрыгало в атакующих смертоносную картечь с очень близкого расстояния, да и наши стрелки палили из ружей по супостатам почти в упор. И гусары метались перед нашими позициями в предсмертных судорогах, словно искали последнего прибежища, которое могло бы спасти их от наших залпов, от пламени лесного пожара, от всей этой войны и от самих себя. Но, все их усилия прорваться оказывались тщетными. И потому они находили лишь собственную гибель. Их предсмертные крики сливались с гудением ветра и пламени, и в этот момент мне казалось, что я слышу не просто звуки сражения, а целую симфонию человеческих страстей, страха, ярости и отчаяния.