— Но ты должен был прийти ко мне.
— Исправляюсь. Я уже здесь.
— Обещаешь, что больше никогда-никогда не уйдешь?
В воздухе повисла звенящая пауза.
Это был совсем не тот вопрос, от которого можно было отмахнуться привычной, искрометной шуткой. И я слишком уважал эту девчонку, чтобы кормить ее фальшивыми взрослыми обещаниями, в которых сам еще толком не разобрался. Я не знал, сколько рассветов встречу в этой квартире. Не знал, куда завернет наша безумная кривая с Эммой. Худшее, что я мог сделать — это соврать ради сиюминутного спокойствия.
Поэтому я просто осторожно заправил влажную прядь ей за ухо и заглянул в самые глаза.
Эмма
Если бы кто-нибудь спросил меня, как я умудрилась проспать почти до последнего возможного мгновения, я бы, пожалуй, предпочла высокомерно промолчать.
Во-первых, потому что накануне я улеглась глубоко за полночь. Во-вторых, виной моему преступно позднему отходу ко сну был мужчина, который сейчас хозяйничал на моей кухне и, судя по доносившимся звукам, ни капли не мучился угрызениями совести из-за того, что я с треском рушила свой рабочий график. А в-третьих, это утро стартовало с такой оглушительной, эмоциональной сцены, после которой мое сердце до сих пор колотилось где-то в районе горла.
Услышав ее надрывный плач, я на долю секунды ощутила себя абсолютно, пугающе беспомощной. Мне до дрожи не понравилось, насколько сильно моя дочь расстроилась из-за отсутствия человека, которого знала всего пару дней. И еще меньше понравилось то, как мгновенно испарилось ее горе, стоило Калебу просто возникнуть в дверном проеме.
Она с разбегу бросилась к нему, намертво обвила руками его шею и вжалась всем телом — словно он был не случайным, залетным гостем ее матери, а кем-то бесконечно родным, кого она ждала всю свою маленькую жизнь. И наконец дождалась.
А Калеб подхватил ее. Так легко, уверенно и бережно, будто делал это каждое божье утро.
Я наблюдала за ними со стороны, и внутри меня шевелилось странное, противоречивое чувство, расползаясь глухой тревогой. С одной стороны, видеть, как легко Софи принимает его, как заливисто смеется и чувствует себя в абсолютной безопасности — было чистым облегчением. С другой — холодный разум вопил, что я не имею права позволять дочери так стремительно прикипать к мужчине, о котором сама толком ничего не знаю.
Особенно к мужчине, который еще несколько часов назад делил со мной одну постель.
И который теперь, судя по его наглой, довольной физиономии, собирался вести себя так, словно мы сто лет образцово-показательная семья.
— Эмма, ты собираешься там жить? — бесцеремонно прилетел из кухни бархатный голос Калеба.