— Эмма, — выдохнул я в ее щеку.
В ответ раздался тихий, почти обиженный стон. Эмма настырно потянула одеяло вверх, пытаясь забаррикадироваться от внешнего мира.
Я едва подавил смешок.
— Доброе утро, колючка.
— М-м-м…
— Крайне содержательный ответ.
Она насупилась еще сильнее и предприняла попытку отодвинуться на безопасное расстояние, но я мягко собственнически обнял ее за талию и притянул обратно к себе, пресекая любые попытки спрятаться в текстильном коконе. Эмма протестующе заворочалась, а я, без зазрения совести пользуясь ее сонной беспомощностью, запечатлел еще один поцелуй у ее виска.
На этот раз реакция оказалась более отчетливой — полноценное, возмущенное фырканье.
— Калеб. — сонно проскрипела она.
— Да, милая?
— Отстань.
— Скучно, Эмма. Твой сонный мозг мог бы сгенерировать что-то более обидное и изощренное.
— Я сплю.
— Я заметил. И решил, что утренний дефицит внимания тебе вреден.
Калеб
— Его нет! — сквозь надрывные, удушающие рыдания выдавила девочка. — Мам, его нет! Он не пришел!
Я нахмурился, замерев на пороге спальни.
Несколько секунд мозг судорожно пытался расшифровать ее слова, построить логическую цепочку, хотя разгадка лежала на поверхности. Она была настолько очевидной, что от нее сделалось одновременно иронично-смешно, и как-то пронзительно, до боли не по себе.
Она плакала обо мне.
Маленькая Софи проснулась, не обнаружила меня на привычном месте в гостиной и решила, что я растворился в утреннем тумане. Исчез. Бросил.
Я с силой провел ладонью по лицу. В груди противно, туго завязался узел вины. Ведь я мог, черт возьми, элементарно предупредить ее. Мог шепнуть вечером, что утром буду здесь. Просто потому, что шестилетняя девчушка, которая накануне с восторгом окрестила меня супергероем, вылетела у меня из головы в ту самую секунду, когда я увяз в попытках разобраться в собственных чувствах к ее упрямой матери.
Что ж, Харпер, пришло время разгребать последствия.
Я быстро, едва попадая в штанины, натянул одежду, машинально пригладил пятерней взъерошенные волосы и решительно шагнул в коридор.
Софи стояла в центре гостиной. Маленькая, беззащитная фигурка в помятой пижаме, отчаянно прижимающая к груди потрепанного плюшевого зайца, словно единственную защиту в рухнувшем мире. Ее личико блестело от слез, носик распух и покраснел, а нижняя губа дрожала так сильно, что слова давались ей с огромным трудом. Эмма уже сидела перед ней на корточках, бережно обнимала за худенькие плечи и что-то шептала, пытаясь унять эту бурю, но девочку буквально трясло от безвыходного детского горя.