Громила демонстративно перекрестил пальцы на правой ладони:

— Про десницу дражайшую, про правдоруба, честолюбца напыщенного. Про рыцаря образцового, который никогда, ни за что, и никому бы не солгал! Чьему слову, несмотря на клеймо позора, охотно бы поверили, расскажи он, что видел на площади. А что бы он увидел?

Сообразив, что это был вопрос, я быстро пожал плечами и вернулся к разглядыванию ночного города. Спать охота… Когда у них отбой по расписанию?

— А узрел бы он толпу грязных мужиков с тесаками да вилами, вдруг накинувшихся на князя! И сказал бы, что, то не заговор подлый, а гнев народный! Устали горожане горемычные! Довели их северяне лютые! Произволом городовых, грабежом у ворот, дурацкой куклой «Куролюба» и насмешками «Разорителя»! Эх, а как бы сладко сия песня прозвучала, если бы в городке еще и дражайшая миледи Гилберте сгинула… Если бы затаившаяся тварь кавардак в резиденции устроила, коли бы казнь у ворот состоялась, и ежели бы меня на площади прирезали… Ух как бы старому ветродую из замка эта песня понравилась, верно? Но не вышло. Наемник мимо прошел и на горло певцам наступил. Да так наступил, что правдолюб аж с городу сдристнул! Сам сдристнул, а бастарда позабыл. Так наступил, что сотнику казнь обломалась, что головорезы костей не собрали, что тварь лютая вместе с козленком под лед провалилась! И все это совершенно случайно, само-собой.

В глазах северянина плясали веселые огоньки, а губы растягивались в самодовольной улыбке. Он напоминал школьника, только решившего задачку и ждущего заслуженную конфетку.

Но мне было не до конфеток. Слушая его бред в пол уха, я вдруг начал что-то понимать. В голове словно все сложилось воедино. Подобно осколкам изрезанной картины каждое событие находило свое место, образуя целостное полотно. Но мимолетно. Уподобляясь воздушному замку, картина растворилась, едва я обратил внимание на детали.

— Ну, во-первых, да, случайно. — поднял я первый палец. — А во-вторых… — поднял второй. — Герцогиня тут вообще не при делах. И кстати, ты меня едва не зарубил! Делай я все это специально, разве подставился бы под клинок⁈ Короче, все фигня, давай по новой!

Здоровяк лишь рассмеялся:

— Ну, полно, полно из меня дурака лепить! Ты не смотри, что добряк, ведь и гневаться умею! Будто я не сообразил, что ты нарочно под «Конеруба» подставился! — воровато отведя глаза, соврал князь. — Дабы личину свою всему городу не выдать и изобразить, будто все по недомыслию вышло! Загодя ту штуковину волшебную за пояс воткнул, загодя дурку у помоста валял! Что, скажешь ряженного городового «случайно» зашиб? Или ты сейчас промолвишь, что и тупаря огромного тоже «случайно» от меня отвлекал? Будто я не видел, как ты его вокруг сцены за собой увлекал, не дозволяя на меня кинуться, да нарочно под рогатины подставлялся, чтобы никто и ухом не повел! Ну, до поры… — князь болезненно притронулся к бороде, под которой проглядывались темные пятна ушибов.