Почему инспектор спросил про дочку?
Ненависть наплывает горячей пеленой, и сталь во мне нагревается. Однако я долго вчера работал над восприятием и ухитряюсь перехватить контроль над гормонами.
Тело сбрасывает жар, я покрываюсь холодным потом.
А вот это уже совсем не моё. В пот меня в здоровом состоянии не бросает.
Может, я заболел? Траванулся чем-то? Но где? Ни в храме, ни на корабле меня не отравят.
Пот липкий. Сердце колотится.
Какое гадкое состояние, как первый подъём из медкапсулы после ранения. Слабым становишься, будто ребёнок.
Говорят, война с хаттами началась потому, что им нужен был качественный биологический материал. Дети.
Много детей. Их чем-то не устроили контрабандные поставки с Э-лая и тёмных секторов, и они посчитали логичным обратиться к тем, кто управлял Империей и Содружеством. Предложили график поставок и выгодные цены.
Горячая сталь опять заполняет тело.
— Ты плохо выглядишь, капитан, — говорит Энрек. — Может, ты перегрелся? — Он переключает режим охлаждения воздуха над платформой на ступень выше. — Кончай психовать, отдохни? Провинцию я знаю, да и автогид нам поможет. Справлюсь один. Сядь. Водички попей, а я поразвлекаю нашего гостя.
Кот… Как есть кот.
Зачем он только увязался за нами!
Раздражение вспыхивает и гаснет. Снова вспыхивает. Стальная тяжесть борется с пульсирующим жаром. В висках начинает стучать, и я валюсь в прогулочное кресло.
Вижу, как Энрек идёт к инспектору, указывает рукой вправо, начинает что-то рассказывать.
Я не слышу, о чём они говорят. Стук в ушах заглушает посторонние звуки: «Хатт, хатт, хатт!»
Что со мной?
Энрек обеспокоенно оглядывается через плечо. Значит, он не мысли читает, а отреагировал на мой внешний вид.
Плохо.
Инспектор тоже оборачивается, хмурится, что-то тихо спрашивает у Энрека.
Я подаюсь вперёд, поднимаясь из кресла. Мне нужно слышать, о чём они говорят.
В лицо устремляется палуба прогулочной платформы.
— Врача! — рычит Энрек над ухом.
Я ещё успеваю подумать: «Зачем ему врач?»
Перед глазами паутина, покрытая капельками росы. Капельки сами собой вскипают и лопаются, рассыпаясь водяной пылью. И оседают на паутину крупинками снега.
Вода не может вот так лопаться, но я не удивляюсь.
Мне знаком этот странный мир, где вода сразу жидкая, кипящая и застывшая.
Я знаю, что сплю, и пробуждаться не хочется.
Даже сквозь сон я чувствую боль. От боли тянет нырнуть в воду сновидений ещё глубже, вздуться каплей на паутине и рассыпаться снежной пылью.
Я ухожу.
Не знающим куда,
Не бросить в след недоуменный взгляд.
Не бросить в след снежок.
Не встать след в след.