Отметив, что я вдруг превратился в бревно, Энжелин сначала онемел от удивления, потом возмутился — отчего это испортилась самая большая игрушка?
Дулся он недолго. Не выдержал и начал сам нарезать возле меня круги.
Я терпел, не пытаясь начинать отношения первым. Мне хотелось малого — брать Кабанчика на руки. С детьми я учился теперь самым простым желаниям.
И целоваться по-мальчишески быстро, исподтишка, я тоже научился только сейчас. Зажимал Лиину в дверях, быстро скользил по её телу ладонями, словно бы проверяя, не носит ли она в самых неожиданных местах станнер, зарывался лицом в волосы, а потом целовал.
В этом была вся моя неизрасходованная юношеская страсть. Учебка, потом Академия, искусственные гормоны, секс в увольнительных, как имитация любви, Влана, научившая любить по-взрослому…
И вдруг ещё один виток детства. Почти поцелуи в песочнице, если бы не время, когда дети, наконец, засыпают.
Блаженство продолжалось шестьдесят четыре стандартных часа. В 16.02 по корабельному времени меня вызвал Мерис.
Я предвидел этот «звонок» почти до минут. Утром стало понятно, что допотопные механические часы в нашей спальне сломались на четырёх. Циферблат украшал маленький остроносый кораблик-колонист, и я тут же переключил на браслете время на корабельное, настраиваясь заранее на его ритм.
В пятнадцать сорок восемь меня остановил в саду Йан. Сказал, что имеет ко мне личный разговор, но упорно зажимал тему, юлил, намекал на что-то.
Он понял, что я освоился наконец с чтением по лицу и включил маскировку. Оказалось, далеко не каждую, даже знакомую рожу, можно читать с наскока.
Йан тянул меня за собой, пытаясь вынудить на беседу наедине.
Однако ровно в шестнадцать от ветки гвелии без видимых причин отделился вдруг тяжёлый перистый лист и спланировал резко, как десантник, стравивший часть парашюта.
Я вывернулся из пустопорожнего разговора, побежал к кладбищу, и едва успел углядеть в просвет деревьев свежую могилу Тоо, как запястье согрелось и запульсировало.
Да, в эти несколько дней у меня получалось ловить и читать знаки, понимать собственную вписанность в паутину мироздания, где ничего не происходит просто так, и нужно платить за любой надломленный лист, потому что и ты для кого-то такой же лист. И очень недолго живут листья, не знающие своего места.
Лист-парашютист…
Я успел закатать рукав.
— Возьмёшь на себя Адама, — сказал генерал без приветствий и предисловий.
Морда у него была чёрная от усталости, и мне на какой-то миг стало неловко за собственную округлившуюся.
Юг выгибало в политической пляске, но в эйнитском храме меня это не беспокоило. Я жил простыми заботами — заманить на руки Кабанчика или спланировать дневной секс в часы детского сна.