— Господин капитан… — Брен переминался с ноги на ногу, решив вытоптать на задах дома весь газон. — Р-разрешите…
Он во всю изображал любителя устава — вытянулся и жрал меня глазами (и как не подавится?). Только ноги не могли устоять на месте.
Вот рявкну сейчас, и кто-то штаны намочит. И поделом. Не надо ко мне подкрадываться!
Но я снова сдержался и выдавил:
— Разрешаю.
— Я, господин капитан… То есть… разрешите узнать, чем я провинился⁈
Всё. Он выдохнул и весь словно ослаб. Значит, это и был тот вопрос, который привёл его сюда.
Провинился? Что вдруг за блажь?
Я демонстративно пожал плечами:
— По моей информации, ничем особенным, кроме идиотских вопросов не вовремя, вы за последнее время не отличились. Что у вас за проблемы?
Брен захлопал ресницами: он силился понять мою фразу и не мог.
Что там говорил Линнервальд? Исполнительные и тупые? Отвага и слабоумие?
Я вздохнул и переформулировал вопрос:
— Почему вы полагаете, что провинились?
Парень просветлел лицом.
— Капитан Келли сообщил, что моё наказание на Кьясне продлено на условные две недели. — Брен замялся, но всё-таки решил продолжать, потому что всё это время я усиленно делал доброе лицо и преуспел. — Господин капитан, я понимаю, что не имел права вступать в контакт с населением Джанги, тем более оказывать кому-либо медицинскую помощь. Но я наказан здесь достаточно. Жизнь при храме… она…. — Брен снова взглянул мне в лицо, и, поощряемый моей улыбкой, выпалил: — … Она ужасающа! Эти люди совсем ничего не знают о нормах поведения в социуме, господин капитан! Они ведут себя странно, говорят странные вещи. Они целуются у всех на виду, говорят, что морали совсем никакой нет!.. — Брен старательно хлопал ресницами. — Да и водиться с детьми я не умею. Это мука, господин капитан. Если вы считаете, что я недостаточно наказан за самодеятельность…
Я завис.
Поднял голову.
Птица опять появилась за клумбой, теперь уже без корзины.
Я плохо, очень плохо читаю по женским лицам. Могу более-менее определять страх, гнев, удивление…
Но сейчас я, кажется, не ошибался. Лиина смотрела на меня так, что я даже качнулся ей навстречу.
Боги беспамятные! Я дурак, кретин, идиот!
— Господин капитан?..
— С тобой я потом поговорю!
Брен отшатнулся, а я перемахнул бочку, потом клумбу и застыл в шаге от подавшихся ко мне острых грудок.
Этот последний шаг она сделала сама.
Ткань была такой тонкой, что скоро я вообще перестал её замечать.
Брен был прав — нравы у эйнитов те ещё. Здесь никто не будет мешать целоваться посреди двора. Никакого уважения к Тёмной матери, чтоб её…