Штрафники отложили галеты. Это был вопрос, который интересовал сейчас всех, кроме иннеркрайта. Тот — вообще ни о чём не мог думать.

— Колин не бросит, — ответил капитан.

Энрихе почувствовал в нём уверенность спокойную и твёрдую, и снова закрыл глаза. Мир стал кружиться меньше, но долгое смотрение — утомляло.

Капитан сделал глоток спиртного, поморщился, заставил глотнуть Энрихе и Роса и отдал бутылку штрафникам.

— А что это было? — спросил рыжий штрафник, осмелев от глотка пущенной по кругу настойки вездесущего капитана Келли.

Эта настойка просто преследовала иннеркрайта. Она облепила ему горло и, как живая, полезла в желудок.

— Смещение узла паутины реальности, — пояснил он, сглотнув и прокашлявшись. И вдруг понял, что говорить уже может. И даже сесть. — Кто-то умеющий начал воздействие на допричинные связи текущего мира. Но введённая программа не смогла точно наложиться на существующий вариант реальности. Что-то помешало. Не знаю что. Может быть, общая масса задействованных фигур. Но в результате равновесие сместилось. Нас потащило по вариантам возможной реальности — разные ветки, разные решения. Разум начал фиксировать изменения, поэтому у кого-то могли быть галлюцинации, головокружение или тошнота. Или — всё сразу. Разум устроен так, чтобы не замечать минимальных изменений при переходе на другой вариант развития событий. Но когда изменений слишком много, они всё-таки фиксируются, и можно сойти с ума.

— Только у нас так было, или везде? — заинтересовался хаго.

— Везде — по-разному, но отголоски прошли сильнее всего по точкам разрыва.

— А что это — точки разрыва? — судя по удивлению в голосе, капитан был совсем не в теме.

— Это места особо значимых событий, — прохрипел Энрихе. И подавился новой порцией настойки. Но не возмутился — говорить она ему помогала. — Те места, где от определённого поступка зависит, по какой ветке события пойдут дальше. Вот тут, у нас, тоже была «точка разрыва». Я мог найти или НЕ найти тебя, например. Но я не знаю сейчас, это ли сыграло роль или что-то ещё. Событие в точке разрыва может быть и мелким, незаметным. Вроде — побрился ты или нет…

Что-то прошуршало рядом, наверное, капитан Пайел прошёлся рукой по щетине.

— Тебя как зовут-то хоть, капитан? — поинтересовался Энрихе. — Ведь не Гордон же? Какой же ты Гордон?.. — Иннеркрайту вдруг показалось странным, что они чуть не сдохли в обнимку, а по-настоящему не знакомы.

— Агжей.

Энрихе приоткрыл глаза и протянул руку:

— Рико.

Он представился так, как его звал отец. Данное матерью имя Энрихе не называл никому.