Доктор Ассан, психиатр, которую я когда-то посещала по настоянию школьной администрации, не уставала повторять, что «искажать неудобную нам правду не выход из ситуации». Оглядываясь назад, надо, наверное, признать, что она была права. Ложь всегда влечет за собой определенные последствия, в том-то и проблема. Как в случае этих похорон, например. Бедная доктор Ассан. Она так корила себя, что не сумела отделить правду от лжи в моих рассказах. Но упрекать ее в этом нельзя. Мне и самой всегда было невероятно сложно понять, что происходит в реальности, а что — только в моей голове. Заметьте, я признаю за собой определенную склонность заполнять пробелы или подменять неприятные моменты жизни вымышленными историями. Я знаю о фактах, каких знать вроде бы не должна, иногда вспоминаю события, свидетелем которых не была, а значит, я их, вполне вероятно, придумала. Вопреки всеобщему мнению, сумасшедшей в прямом смысле слова я себя не считаю. Даже наоборот, я нахожу себя абсолютно нормальной, во всяком случае, основную часть времени.
Никогда наша семья не выглядела такой сплоченной, как в тот день перед гробом. Нас притягивало друг к другу нашими лицемерием и скорбью, словно идущим от камина теплом. Помню, я задавалась вопросом, не сделает ли нам кто-нибудь замечание, что горестный вид и кроваво-красные розы в этом случае неуместны. Но никто замечания не сделал.Трагедия. Горе. Беда. Вот и все. Я и сейчас, по прошествии времени, поражаюсь: никто не был шокирован, глядя на то, как мы нарушили элементарнейшие правила приличия: на похороны к убитому тобой человеку не приходят.
Это как-никак основа основ.
После похорон Габриэль сунул в рюкзак кое-какую одежду, полную коллекцию дисков группы «Пинк Флойд», все сбережения нашей соседки мадам Мишле и папино полуавтоматическое охотничье ружье. С присущей ему удивительной тщательностью мой брат завернул оружие в пузырчатую пленку и закрепил моими детскими резинками для волос — желтыми с подвесками в виде маленьких радуг. А еще прихватил мои личные дневники — тетрадки, спрятанные в бойлерной, где пахло чем-то затхлым и где он обычно меня запирал. Уходя, он крикнул, что отправляется к приятелю и к ужину будет. Домой он так и не вернулся.
Сжимая коробок спичек в руке, я смотрела, как уходил брат. Из его приоткрытого рюкзака торчал ствол ружья, упакованного в пузырчатую пленку. Габриэль обернулся один-единственный раз, когда дошел до конца улицы, упиравшейся в сквер, куда он изредка брал меня с собой и мы курили там сигареты, украденные им у мадам Мишле или в местной лавке, где торговали прессой, табаком и лотерейными билетами. На несколько секунд Габриэль задержал взгляд на окне моей комнаты. Я понимала, что в этот момент он думал именно обо мне, но не сомневалась: ноги его здесь больше не будет. По мере того как удалялся его силуэт, мне дышалось все свободнее, я испытывала небывалое облегчение, понимая, что мой брат и папино ружье окажутся так далеко от дома нашего детства, как только это возможно. Я закрыла глаза и принялась изо всех сил молиться, чтобы он забыл меня.