Я промолчал.
— А меня как звать? — спросил он ещё тише.
Я смотрел на него и не знал. Ни его имени, ни своего, кроме того «Ярка», что он крикнул утром на склоне.
— Совсем, значит… — Дед провёл ладонью по лицу сверху вниз и задержал её у рта. — Мирош я. Дед твой.
— Не помню, — сказал я. Это была правда, хотя и не вся. — Ничего не помню.
Огонь в очаге набирал силу, трещал щепкой, и дед смотрел в него, а не на меня.
— Три дня мы с тобой одну воду хлебали, — заговорил он наконец. — Сам знаешь… А, не знаешь теперь. — Он помолчал. — Тебе бы туда года через два, по годам-то. Не раньше. Да куда деваться было. Крупы ни горсти, Марте и так должны… Вот и решили, что рискнёшь. Ты сам и сказал: схожу, мол, дед, авось вынесет.
Он замолчал, и я видел, как у него ходит кадык.
— Выходит, она с тебя своё взяла. — Дед покачал головой. — Ну, ничего. Живой — и ладно. Поедим да спи. Авось потом проявится. Оно, говорят, не сразу.
Я сидел на корточках у очага и смотрел, как пламя обживает щепку, и тут справа, на самом краю зрения, что-то мигнуло. Строка. Бледная, полупрозрачная, поверх закопчённой стены — два слова, может быть, три. Я повернул голову, и она погасла раньше, чем я успел прочитать хоть букву. Я потёр глаза кулаком. Стена как стена, в саже и трещинах. Видно, приложило меня крепче, чем я думал.
Глава 3 Аварийный режим
Я повесил котелок над огнём и огляделся, чем его наполнить. Дед показал на деревянный жбан у стены. Воды в нём оказалось на самом донце — как раз плеснуть в котелок, чтобы тот не треснул на огне, и всё. Дед кивнул на дверь, и объяснять ничего не понадобилось.
Колодец стоял в дальнем конце улицы, тот самый, у которого утром замерла женщина с ведром. Сейчас там никого не было, только на краю сруба сидели двое мальчишек моих лет и болтали босыми ногами над чёрной дырой. Завидев меня, один, белобрысый, с облупленным носом, соскочил на землю.
— Ярка! Живой! — Он подбежал и остановился в шаге, будто не решил, можно ли меня трогать. — А мы уж думали…
— Тимко, — второй, повыше и потемнее, ткнул его локтем в бок, и тот осёкся.
Так я узнал хотя бы одно имя. Тимко разглядывал меня жадно, без стеснения, как разглядывают человека, вернувшегося оттуда, откуда не всем удаётся вернуться. Высокий смотрел иначе, исподлобья, и молчал.
— Айда завтра на речку? — выпалил Тимко. — Жур говорит, раки пошли.
Высокий, выходит, был Жур. Я пожал плечами и потянулся к ведру, чтобы занять руки.
— После пещеры голова болит. Шатает. Не пойду пока.
Они переглянулись. Жур хмыкнул, спрыгнул со сруба и, не прощаясь, пошёл по улице. Тимко ещё постоял, переминаясь с ноги на ногу, потом бросил: «Ну, ты это… выздоравливай» — и побежал следом. У поворота он обернулся, и я видел, как он что-то говорит Журу, кивая назад, на меня.