Дед сидел на лавке там же, где я его оставил, и, похоже, так и не шевельнулся за всё это время. Я поставил мешок на полку.
— Дала? — спросил он.
— Дала. Завтра дрова у неё колоть.
— Поколешь, не убудет. — Дед пожевал губами. — Марта баба строгая, да не жадная. Это она так, для порядку.
Он помолчал, глядя в холодный очаг, где лежала одна зола. Потом заговорил медленно, с остановками, будто подбирал слова заранее и теперь проверял, все ли на месте:
— Пещера, она, Ярка, бывает, даёт. Кому глаз верный, кому руку твёрдую, кому чутьё на зверя. Тут уж как повезёт. — Он вздохнул. — Только детей она плохо принимает. Уходят, и нету их. Так пропадают, что и хоронить потом нечего. Была душа — и нету.
Тут он поднял на меня глаза, мутноватые, в красных прожилках, и спросил то, ради чего, видно, и начинал весь разговор:
— Ну, сказывай. Что видишь? Чуешь чего?
Я подумал о строке на дисплее, о «допуске к переносу», о тестере, который исчез у меня с пояса на ровном месте. Выходит, здесь знали, что пещера что-то даёт. Только вряд ли кто-нибудь ждал от неё такого. Старик смотрел на меня и ждал хорошей новости, а у меня была только такая, от которой он либо испугается, либо решит, что внук тронулся умом.
— Голова тяжёлая, — сказал я. — Болит. А больше ничего.
Дед медленно кивнул и отвёл глаза к очагу. Больше он ни о чём не спросил.
Огня в доме не было со вчерашнего дня, а может, и дольше. Я заглянул в очаг — пыль да холодная зола. Поворошил её, оглядел горшки, заглянул под лавку. Чем здесь разжигают огонь, я не знал.
— Дед. Как огонь разжигать?
Он ответил не сразу. Смотрел на меня, и складка у него между бровями становилась всё глубже. Потом поднялся и снял с полки у двери два камешка: кремень и железку с закруглённым краем, старое огниво, залапанное ладонями до блеска. На очаговый камень дед бросил клок серого сухого мха и ударил раз, другой. Искры брызнули мимо, руки у него подрагивали.
— Не те уж руки, — буркнул он. — Ты у меня завсегда разжигал. На-ка.
И сунул огниво мне.
Я взял и сразу почувствовал: руки этого не знают, ни мои, ни тела. Первый удар вышел плоским, искра брызнула вбок. На втором поехал мох. Третий, четвёртый, пятый — мимо. Дед глядел молча, только смотрел он не на мох, а на меня. На восьмой искра села куда надо, и в мхе проклюнулась тёмная точка с красным ободком. Точка ширилась медленно, проедала сухое волокно, и, когда доросла до монеты, я подсунул тонкую щепку. Огонь её принял и занялся.
Дед сел обратно на лавку тяжело, разом, как садятся, когда ноги перестают держать.
— Ты ж с малых годов огонь высекал, — сказал он тихо. — Лучше меня.