Ефим уже опустился на колени у большого корня и копал без остановки. Я пристроился рядом, расстелил мешок, стал выгребать руками, потом подобрал палку покрепче, чтобы разбивать слипшиеся комья.
— Почему эта земля лучше, чем та, что у нас в огороде? — спросил я вполголоса.
Ефим нисколько не удивился.
— Лесная всегда лучше. Деды знали. На ней гуще растёт трава, и морковь слаще. Никто не знает почему. Просто так повелось.
Вот, значит, откуда у Марты. Я набивал свой мешок и думал, что крестьяне тысячу лет знали результат, вовсе не зная механизма, и глупее от этого не становились. Мешок тяжелел с каждой горстью. Руки ныли, спина напоминала о себе, и тело работало уже на пределе.
Я разогнулся перевести дух и посмотрел на ямы вокруг: старые, затянутые листвой, и совсем свежие. Они тянулись вдоль границы, и чем дальше от столба, тем реже попадались. Система советовала мне находиться в лесу подольше. А деревня, которая прожила рядом с этим лесом всю жизнь, копала у самого края.
Глава 6 Граничные условия
Земля в этом месте была уже не та, что у столба.
Там, ближе к границе, её брали много раз до нас — это читалось в самом грунте: бледный, рыхлый сверху, с серыми прожилками там, где должен был лежать чёрный гумус, с ямами от прежних лопат, уже затянутыми новым слоем листвы, но всё равно заметными, если знаешь, куда смотреть. Под ногами пружинил мягкий настил из прелой хвои и листа, копившийся, наверное, не один десяток лет; пахло грибом и сыростью, и при каждом шаге из-под подошвы выдавливался тонкий земляной дух. Мы с Ефимом прошли шагов сто вглубь, прежде чем он остановился у большой ели и показал на участок у корней: вот здесь.
Здесь было лучше. Земля темнее, тяжелее, с тем резким запахом, что я уже начинал узнавать, — прелым, грибным, живым. Но прежде чем до неё добраться, надо было разобраться с корнями, а корни были повсюду: они расходились от каждого ствола на несколько метров и сплетались с соседними так плотно, что это была скорее сетка из корней с землёй в ячейках, чем земля с корнями внутри. Ефим воткнул лопату и сразу наткнулся на сопротивление — не камень, помягче, но корни пружинили и не давали углубиться в грунт.
Лопата была деревянная, с узкой железной полосой по кромке, и по корням работала плохо: давить, ковырять, подрезать с краёв ещё можно, перерубить — нет. Для этого был топор. Ефим рубил методично, без спешки, с точностью, какая приходит за годы одинаковой работы: три-четыре удара по корню, пауза, пока я выгребаю землю в мешок, потом следующий. Звук уходил в чащу и не возвращался — лес глотал его без эха. Мы работали молча, в ритме, сложившемся сам собой, и я думал, что это, наверное, самый медленный способ копать из всех возможных и что другого всё равно нет.