Дарин вернулся с Грачом скоро, и по тому, как вошёл охотник, я понял: по дороге всё уже выложено. Молча донести такое Дарин не мог. Грач обвёл взглядом стол, плиты, меня, постоял, будто сверяя пересказанное с тем, что видел сам.
— Значит, под рукой ожило, — проговорил он, не Горану, а будто в сторону, как о погоде. Не спросил, повторил за Дарином и беря в руку одну из плит.
— Садись, Ярек, разговор будет не быстрый, — спокойно и нарочито медленно сказал Горан. показывая мне на лавку рукой.— Дарин, бегом за его дедом, а мы пока начнем обсуждать что дальше с этим делать.
Горан положил плитку на стол и провёл большим пальцем по краю. Керамика была ровной, без сколов, с тем матовым блеском, который не давала ручная лепка.
— При моих родителях он ещё тянул, — сказал он, продолжая ощупывать край и не поднимая глаз. — Мы с Грачом пацанами таскали готовые связки к тракту. Купец брал не глядя, за каждую партию давал соль, сталь, ткань. Соседние деревни крупу подкидывали, меняли на плитку, зиму мы всегда закрывали без голода. Деревня росла.
Горан поднял на меня взгляд. В нём совсем не было ностальгии, а только холодный расчёт. Три плитки товаром не назовёшь. Он постучал костяшкой по поверхности. Звук был плотный.
— Завтра пойдём смотреть. Может, за годы что сдвинулось…
Грач отцепил руки от груди и шагнул чуть ближе.
— А ты что сделал? — спросил он. — И что почувствовал, когда тронул.
Глава 15 Внешние переменные
Обоз шёл тяжело. Четыре фургона на массивных осях резали раскисший грунт, оставляя колеи в ладонь глубиной, и каждый поворот выгрызал у погонщиков силу, а у упряжи — ремень. Вейн шёл рядом с ведущей повозкой, считал шаги под ободом и подгонял там, где дорога позволяла подгонять. Не оттого, что путь был ему внове: этот круг он мерил весну за весной и знал каждую яму наперёд. Просто в этот раз за спиной давило повышенное требование: восемьдесят камней к концу весны и гильдейская опись людей, по которой с него спросят за каждый недобор в деревнях поимённо. Гнать по дороге смысла не было, дорога брала своё. Вся работа лежала впереди, в деревнях, и называлась коротко: выжать камни.
На грязь он не злился. Он злился, когда обоз вставал, а вставал тот часто, и каждый застойный час он считал потерей, за которую потом отвечать перед распорядителем.
У старого столба он остановил обоз раньше, чем хотел. Камень стоял криво, почернел от сырости, и поверх него сомкнулись кроны двух молодых елей. Мох лёг на боковую грань плотным войлоком, ветви лежали на верхней кромке. Охранники без слов взяли топоры, погонщики стали натягивать брезент для палатки. Вейн отломил сухарь и сел на сухое бревно лицом к работе.