Дарин опустился на колени, поднял две пластины, быстро повертел в руках. Тяжёлые, плотные, без единого скола.
— Это отцу, — сказал он резко, уже вставая и не поднимая на меня глаз. — Бежим.
Он сунул пластины под мышку и рванул к тропе, не оглядываясь. Тачка и вёдра остались у края выработки, и глина, за которой шли, тоже. Я подхватил третью пластину, ещё тёплую, и побежал следом, чувствуя, как пот проступил на спине, а в висках встал ровный звон от расхода. И на бегу понимал не только это. Дарин видел, как мёртвая глыба ожила под моей ладонью. Списать такое на удачу не выйдет. К вечеру это будет знать Горан, а через день — вся деревня, и придётся что-то про себя говорить.
Дарин был уже внутри, когда я добрался до двора. Дверь стояла нараспашку, и через неё я услышал, как глухо стукнули о доски стола две плиты, одна за другой. Я вошёл следом, поставил рядом третью и убрал руку, пока она не выдала дрожь от бега и расхода. В висках держался ровный звон, и дышал я очень часто, надеясь, что смогу списать это на просто быстрый бег.
Горан сидел за столом и не сразу поднял голову. Потом увидел плиты, и в нём что-то переключилось. Он отложил ложку, вытер пальцы о штанину и взял верхнюю плиту обеими руками, аккуратно, бережно, оглядев ее со всех сторон. Повертел, провёл большим пальцем по ровному краю, постучал костяшкой.
— Где, — сказал он.
— В нижнем карьере, — начал горорить Дарин. — Под породой, у самой стены. Ярка тронул, а оно загудело, бать. Само. И выплюнуло их из бока, три штуки. Я рядом стоял, держал лопату, а оно загудело.
На секунду в избе стало тихо, Горан положил плиту и поднял на меня глаза. В них не было ни тепла, ни страха.
— Этими плитами вся округа печи клала, — сказал он медленно. — В город возами брали, при моём отце ещё. Завод стал, и кончилось всё. — Он помолчал, и пальцы его легли на плиту плашмя. — Три штуки не товар. Этого на печь не хватит, но, если завод не умер, а живой…
Он не договорил, и в недоговорённом было больше, чем в любой цифре.
— Дарин, — позвал он негромко, и сын выпрямился. — Беги за Грачом. Пусть всё бросит. Срочно.
Дарин вылетел во двор, а я остался под взглядом, который никуда не делся. Ждал я плохо. Привык измерять, а тут измерять было нечего: ни шкалы, ни отклика, только чужой человек напротив, решающий, что я ему теперь. Правило у меня было одно: не обещать. Инженер не называет цифру, пока не снял замер, а я ещё ничего не замерил и сумею ли починить этот странный артефакт, который сам из глины за секунду сделал ровную, обожженную и остывшую глиняную плитку сам не понимал.