Стемнело в дороге. Грач шёл молча, тратя всё на ногу, и только раз, когда мы стояли, пережидая, сказал в темноту, не глядя на меня:
— Ты меня вытаскивать не должен был. Как сам догадался не полезть, так-то чудо: оба могли там лежать. — Он перевёл дух. — А ты вытащил. И камень взял. И прёшь меня на себе. — Помолчал. — Спасибо, Ярка.
Я не ответил. Как объяснить, что я не мог бросить, и что не чудо, а изученная техника безопасности его спасли. Да и сил особо не было говорить. В лесу уже не просто темнело, надо было поторапливаться, пока ещё хоть что-то видно.
— Идём? — спросил я только.
— Идём.
Столбы я узнал раньше, чем увидел, — по тому, как окончательно разжались тиски на висках, как выровнялось дыхание, как тело, до того бредущее на одном приказе, вдруг вспомнило, что оно ещё живо. Контур. Камни, что чистим. Дом близко.
На опушку у крайних дворов мы не вышли — вывалились. Два склеенных друг с другом, мокрых, перепачканных тела, которые уже не могли двигаться ровно, а только рваными рывками. В деревне было темно, наверное, уже спали. Где-то спал дед. И где-то — я не знал где, стоит ещё или ушёл, — был обоз, которому я обещал камень к вечеру.
К вечеру я поднял голову к чёрному небу с редкими звёздами и сразу понял, что вечер давно прошёл, что прошла и большая часть ночи. Это я уже и в лесу понимал, да только как мы вышли, как будто светлее стало, уж, видимо, к заре дело.
Но камень был за спиной, тяжёлый и холодный, и Грач был жив. На этом я и держался, пока вёл нас последние шаги — к свету, что ещё горел в окне Горанова двора.
Глава 25 Корректировка курса
Горан не спал. Видимо, ждал нас всё же — он отворил на стук сразу, с лучиной в руке, и в её свете оглядел нас двоих: меня, мокрого и серого, и Грача, висящего на моём плече, с примотанной к ноге жердью. Лицо у него стало такое, какое делается у человека, когда сбывается то, чего он боялся, но вслух не говорил.
— Живые, — сказал он. Не радостно — просто отмечая. — Грача давайте сюда. Эй, бабы!
Двор зашевелился, Грача приняли чьи-то руки, понесли в тепло — кто-то уже бежал за Любавой, что в деревне и кости правит, и травами пользует. Я остался у порога, потому что без Грача на плече мне как-то сразу стало непонятно, куда идти, так и остался стоять, покачиваясь.
Я снял мешок, вынул камень, показал Горану на ладони. В свете лучины холодный свет в его сердцевине ожил. Горан взял его, повертел, прикинул на вес, поднёс к огню — по привычке начальника, что всё своими руками перещупает, — смотрел долго, как смотрят на то, чего давно не держали.