А потом я поднял глаза и оглядел всю низину — туда, где на дальнем бугре лежал человек, которого мне предстояло поднять и довести до дома, — и понял, что лёгкой прогулки у нас не будет.
Камень я добыл. Оставалось дотащить его, и Грача, и себя — через всю глубину до деревни, к ночи, на тех силах, которых внутри уже не было.
Назад я шёл к Грачу той же чертой, поверху, в обход чаши, и камень в руках оттягивал каждую руку по очереди, будто я нёс не камень, а собственную усталость, отлитую в стекло. Но обратная дорога всегда короче — где-то дерево узнал, где-то тропку.
Грач сидел там, где я его оставил, — на бугре, привалившись к стволу. Серый, но живой, и глаза у него были уже свои, осмысленные. Он увидел камень, когда я вынул его показать, долго смотрел на него, потом на меня.
— Принёс, — сказал он. Не вопрос. — Дурной ты. — И, помолчав: — Хорошо, что дурной.
Радоваться было рано. Самое тяжёлое только начиналось, и это я знал уже точно.
Я прикинул, что у нас есть, и разложил по порядку — иначе было не сдвинуться. На больную ногу Грач не встаёт, значит, идёт на трёх: на здоровой, на жерди-костыле и на мне. Руки мне нужны держать его — значит, камень с рук долой. Его мешок, оказывается, был с бурдюком воды, и я зря тогда поспешил доставать системное. Не запаниковал бы, глядишь, больше маны и сил бы оставалось. Я уложил камень туда, закинул за спину, затянул. Тяжесть легла между лопаток — там она держалась легче, чем в руке.
Вторую жердь я сунул Грачу под мышку, пристроил его руку себе на плечи, обхватил за пояс. Он был грузный, оседающий, вдвое тяжелее меня и на голову выше, и первый же шаг едва не свалил нас обоих.
— Не части, — выдохнул он сквозь зубы. — Скажу «нога» — стоим. Понял?
— Понял.
Мы пошли. Шаг — перенос на костыль — подтянуть здоровую — шаг. Грач шипел на каждом переносе, когда шина задевала землю, но не останавливался, и я скоро перестал считать шаги — считал его выдохи, как в чаше считал обороты дыхания. Лес не кончался. Серый, глухой, без троп, он стоял стеной, и я вёл нас по тому, что помнил с дороги сюда, да по тому, как отпускал фон: к деревне легче, в глубину тяжелее. На развилках Грач хрипел направление, и мы брали туда.
Сил не было уже совсем, я шёл на упрямстве и злости на этот мир и всё вокруг. Оказалось, что тогда, когда тянул Грача из чаши, вызывал ведро, щупал лес пингами, — это я ещё бодрый был, хоть и казалось, что нет. Висок не звенел даже — он гудел сплошняком, ровно, и я научился не слышать.
Фон сходил с плеч понемногу, шаг за шагом, и где-то на середине пути я вдруг заметил, что снова чую запах обычного леса — прель, хвою, мокрую кору. Мы вышли из глубины. Не из беды ещё, но из глубины.