Я спустил ведро в темноту, слушая, как оно стукается о стенки. Выждал, пока наберётся, и стал поднимать. Тут руки меня удивили: они знали, как это делается, и перехватывали верёвку сами, в ровном ритме, без моей подсказки. На полпути руки дрогнули, полное ведро рвануло вниз, и мокрая верёвка проехала по ладоням, прежде чем я успел её зажать. Я выругался, упёрся коленом в сруб и вытянул ведро уже рывками, с остановками. Обе ладони жгло красными полосами. Нести пришлось в обеих руках, медленно, с остановками, и вода плескала на босые ноги и на землю.
Я перелил воду в котелок и в жбан и вышел постоять у забора, пока ладони отходили. Солнце уже садилось за лес, и тени от крайних стволов дотягивались почти до наших жердей. За забором лежали метров тридцать голой земли, а дальше сразу начинался лес. Тот самый, до неба, с туманом в кронах. Дома лес тоже стоял недалеко от города, но между ним и людьми всегда что-нибудь было: объездная, по которой даже ночью шли фуры, высокие столбы с фонарями вдоль дороги, линия электропередачи, дачи с жёлтыми окнами. Здесь не было ничего, кроме этой полосы голой земли, ровной, будто её кто-то нарочно держал пустой.
Я стоял и не мог понять, что меня так тревожит, пока не сообразил: тишина. Никакого гула за спиной, ни одной машины, ни одного фонаря. Через час солнце уйдёт, и свет кончится совсем, до утра, и никакого выключателя здесь нет. Дома я ни разу в жизни не видел темноты, которую нечем разогнать, и даже не думал, что такое бывает. А здесь вечер был не временем суток, а чем-то, что надвигалось из леса прямо на деревню, и деревня ничего не могла ему противопоставить, кроме своих очагов. Меня потянуло назад, к огню, так сильно и просто, как, наверное, тянуло людей тысячи лет назад, и я не стал с этим спорить. Тело к тому времени устало. С ног не валилось, но ноги после колодца гудели, ладони саднило, а поясница так и не забыла ночь на камне. Я вернулся в дом.
Каша уже булькала. Крупа набухла и потемнела, запахло наконец съедобным. На полке я нашёл тряпицу с залежавшейся солью, бросил щепотку в котелок и размешал деревянной ложкой. Пока каша доходила, взял у двери пучок прутьев и принялся мести земляной пол. Смёл с балки паутину — паук размером с двухрублёвую монету поглядел на меня без всякой паники и неторопливо ушёл повыше. Дедову солому я вытряхнул в дверях, обил о косяк и уложил назад. Своя была не лучше. Дед следил за всем этим с лавки, молча, изредка прикрывая глаза.
Когда каша загустела, я снял котелок и поставил на камень у очага. Отыскал две миски — одна была с трещиной во весь борт, замазанной чем-то вроде смолы, — и разделил поровну. Стола в доме не было, и я поставил дедову миску ему на колено, а со своей сел рядом. Мы ели молча. Каша была пресноватой, несмотря на соль, и горячей, и ничего вкуснее я, кажется, в жизни не ел.