— Эк тебя приложило, — произнёс дед наконец. — Раньше бы уже убёг к пацанам траву пинать. А нынче вон — помогаешь.
Я смотрел в свою миску.
— Так ведь не помню, куда бегать.
Дед хмыкнул, коротко, в нос, и больше ничего не сказал. Только ложку он после этого держал дольше на весу, чем нужно, и не ел.
За окном перестали колоть дрова, и в этой тишине из леса донёсся крик — далёкий, незнакомый, на птичий не похожий. Один раз. Больше он не повторился. Дед поднял голову, прислушался и опустил её обратно.
— Спать, — сказал он.
Я составил миски на полку и притворил дверь. Огонь догорал, последние угли давали красноватый свет. Дед кинул мне шкуру, а сам лёг под другую, потоньше и вытертую до кожи, — я заметил это, но спорить не стал. Шкура оказалась тяжелее, чем выглядела, и тепло пошло сразу, плотное, душноватое. Солома подо мной улеглась, но колоть спину не перестала.
Мне не спалось. Мысли понеслись без всякого порядка: пещера, тестер, дед на пригорке, рука, которая не моя, дрова у Марты, чем тут вообще платят и платят ли, что такое «отработать» в деревне на два десятка дворов, скоро ли зима и протянем ли мы её вдвоём на трёх ложках крупы, Тимко с Журом, оглядывающиеся у поворота, Аня, родители — и опять пещера, опять тестер, опять дед.
Я заставил себя закрыть глаза и расставить всё по местам, как расставляют неисправности в журнале, по порядку. Что есть: крыша, дед, огниво, колодец, пара рабочих рук. Что нужно: еда на зиму и дрова. И третье, главное: не выдать себя. Что я забыл всё на свете, дед уже понял, и это, как ни странно, было мне на руку: беспамятство после пещеры здесь, похоже, понимали. Но что я — не его внук, не должен был узнать никто. Ни дед, ни Марта, ни Тимко с его жадными глазами.
С дедом было тяжелее всего. Этот старик годами тянул мальчишку один, отпустил его в пещеру от голода и всю ночь простоял на холодном склоне, а получил назад чужого человека в знакомом теле. Он об этом не знал и, если я всё сделаю правильно, никогда не узнает. К нему я чувствовал тепло, которому не было объяснения, — тело, наверное, помнило за меня. Старик был хороший и очень одинокий. Шкуру вот отдал ту, что потеплее. Я немного успокоился от этих рассуждений, и мысли ещё подёргались, но понемногу стали утихать.
Я уже почти заснул, когда поверх темноты, в нескольких сантиметрах от глаз, проступил текст.
Полупрозрачный, едва различимый, он висел в воздухе между мной и потолочной балкой и не гас. Я моргнул — текст остался. Буквы были бледные, с размытыми краями, как на выцветшей кальке, и стоило перевести взгляд на угли в очаге, как строчки расплывались, словно я смотрел сквозь мутное стекло. Я вернул взгляд — и они снова собрались.