Потом начал вставать. Делал он это в два приёма: сперва упёрся ладонью в колено и посидел так, переводя дух, потом выпрямился, держась другой рукой за поясницу, и только тогда разогнулся до конца. Я смотрел и думал, что вчера на склоне он стоял всю ночь, и чего это ему стоило, я увидел только сейчас.
— Посижу на улице, — сказал дед, снимая с колышка плащ. — Солнце сегодня доброе.
Я дождался, пока скрипнет калитка, досчитал про себя до ста и только тогда снял камешек с подоконника. Солнце на нём лежало уже с полчаса, а он был холодный, как из погреба. И тяжёлый — я чуть не уронил его: рука ждала голубиного яйца, а получила гирьку. На металл он при этом похож не был, ни блеска, ни звона, когда я стукнул по нему ногтем. Я положил его на ладонь, и над ним проступили буквы, такие же бледные, как ночью:
«Тепловой терапевтический генератор (портативный). Принцип работы: концентрация М-волн через резонансные руны, терапевтическое прогревание тканей. Текущая эффективность: 0%. Заряд генератора: 0,0%. Источник зарядки: [уровень доступа недостаточен]. Режим отладки: запрещён. Визуальный осмотр: разрешён».
Я прочитал два раза, потом ещё раз, медленнее. Генератор, надо же. Дедов камешек, который он по утрам выкладывал на солнце, числился, выходит, прибором, и прибор этот был мёртвый, разряженный в ноль. Последняя строчка, про осмотр, светилась чуть ярче остальных. Я не знал, как нажимают кнопку, у которой нет корпуса, и просто потянулся к ней мысленно, наугад — как шаришь ладонью по стене в тёмном подъезде, ища выключатель.
Мир провалился. Это был не обморок: обморок я знал, однажды на жаре в цеху, и там сначала темнеет в глазах и пол уходит из-под ног. Здесь не было ничего постепенного. Как будто я шагнул из комнаты в комнату, и дверь за мной встала на место.
Я стоял в пространстве без стен. Ни неба, ни потолка, ни сторон света, только ровный свет, который шёл ниоткуда и ни от чего не давал тени. Под ногами было что-то твёрдое и гладкое, и на этом «полу» в шаге от меня лежал дедов камешек. Я наклонился и взял его в руку. Он был такой же, как в доме, тяжёлый и тёмный, только здесь я почему-то видел его отчётливее, каждую мелкую выщерблину, каждую прожилку, которой снаружи не замечал.
А рядом с ним, чуть в стороне, лежал тестер.
Мой. Тот самый, который вчера в пещере перелился у меня в руках в один глухой кусок и пропал с пояса. Здесь он был прежним: та же чёрная рукоятка, тот же корпус с потёртым углом, о который я двенадцать лет цеплялся большим пальцем, те же два щупа, красный и чёрный, аккуратно смотанные. Я так обрадовался ему, что едва не засмеялся вслух, — глупо, как радуются знакомому лицу в чужом городе. Значит, вот он где. Значит, не пропал.