Зорик замечает меня первым. Отпускает подол и бежит. Пять шагов, неровных, с каждым его всё сильнее кренит вперёд, и равновесие он ловит только тем, что врезается мне в ноги и обхватывает их обеими руками.
— Чудо, — говорит Марта у плетня на всю улицу. — На ноги поставила.
Беру его на руки. Он лёгкий как перо, я поднимаю его слишком резко, рассчитав на вес, которого нет, и он смеётся мне в ухо.
Кира идёт ко мне через двор. Она всё такая же худая, но лицо у неё загорелое, живое, и она опять красивая. В то утро, когда она отсюда уезжала, лицо у неё было бледное, восковое, как маска, и я наклонялся к ней послушать, дышит ли.
— Я к Грачу сбегала, пока тебя ждали, — говорит она. — Живые все. Корш тяжёлый ещё, да держится.
Возница оставляет упряжь и подходит следом, разминая спину.
— Здорово, Ярек, — говорит он. — Бажен я, тёсовский. Завид кланяться велел, и тебе, и Горану. Просил, как сможешь, приехать лесопилку пустить. Брёвен в овраге столько навалили, что мужикам наверх класть уже несподручно, а доски ой как нужны.
Про Бажена мне говорил Завид, ещё в Тёсове: к дальним камням у них, кроме него и Мокея, никто не ходит.
— Приеду, — говорю. — С Гораном только договорюсь.
Кира возвращается к дому и останавливается перед ступенькой у двери, не наступая на неё. Поправляет платок и кланяется.
— Хозяин, — говорит она. — Обещала я подле тебя быть, коль не прогонишь. Скажи, где мне дальше с детьми жить, тут или в том доме?
На середине её слов Зорик тянет меня за ворот и шепчет в самое ухо:
— А печка там есть?
— Две, — шепчу я. — Одна наверху, маленькая.
— А мне на какую можно?
Я смеюсь и не сразу замечаю, что Кира договорила и ждёт.
— Да тут, конечно, — говорю. — Заходите.
— Ярка. — Дед на пороге хлопает ладонью по косяку. — Ты не с дитём сейчас говоришь. Хозяин ты теперь, так и отвечай по-хозяйски, как положено, чтоб люди слышали. — Он поворачивает голову к воротам хлева. — Вот как говорят. Прохор, живи в моём доме. Хлебом своим поделюсь, а ты работой своей.
Прохор снимает руку с ворот и кланяется.
— Спасибо, хозяин.
Кира так и стоит перед ступенькой. Она кланяется снова и повторяет всё с начала, только теперь смотрит мне прямо в глаза и не отводит взгляда, пока не договорит:
— Хозяин. Обещала я подле тебя быть, коль не прогонишь. Скажи, где мне дальше с детьми жить, тут или в том доме?
Ставлю Зорика на землю. Он тут же хватается за мою штанину.
— Кира, — говорю, и голос у меня срывается на первом же слове, приходится начинать снова. — Кира, живи в моём доме, и дети твои с тобой. Кровом и хлебом поделюсь, а ты уменьем своим.