Ярина кивнула и снова взялась за иглу. Больше они об этом не говорили.
С этой ночи Ярина взяла дом на себя. Вставала затемно, варила кашу, ставила Кире миску прямо в руки, потому что сама Кира про еду не вспоминала. Выносила камень на солнце, едва оно показывалось над крышами, и переставляла следом за тенью. Сидела ночью у отца, чтобы Кира поспала хоть немного. Кира это видела и ничего не говорила. Только перестала за ней перепроверять.
Четвёртый день выдался ясный, жаркий, без единого облака. С утра Кира положила камень на подоконник в светёлке, подальше от тени, и повернулась к Ярине.
— В лес пойду, — сказала она. — До вечера.
Ярина подняла голову от квашни.
— Одна?
— Одна. Трав моих тут нет, ваша травница другое держит. А мне своё надо. — Она завязывала на поясе короб. — И мох. Помнишь мох-то? Которым у Корша рану закладывала.
— Помню.
— Принесу, будет так же ногу его спасать. — Кира затянула узел. — Камень весь день на солнце, вести его всё одно нечем. Ты смотри, как тень пойдёт, переставляй следом. Зорика пои с травой, я заварила, вон в горшке. Понемногу, да часто, он много разом не пьёт, выплюнет. Отцу воды, и рану промой, как я показывала. Сможешь?
— Смогу.
Кира посмотрела на неё. Потом подошла к лавке, где спал Зорик, наклонилась над ним, поправила шкуру и долго стояла так. Сына она не оставляла ни с кем с тех пор, как ушла из стойбища, кроме Марты в Печищах. Потом выпрямилась и вышла, не оглядываясь.
День оказался долгим. Зорик проснулся, увидел, что матери нет, и заплакал, тихо, без голоса, одними губами. Пить не хотел. Ярина подносила ему кружку, он отворачивался и сжимал рот. Тогда она села рядом и стала рассказывать, как они шли с его мамкой через лес, ночью, без огня, и как Ждан в Печищах учил деревенских мальчишек держать копьё. Зорик слушал и сам не заметил, как выпил полкружки.
К полудню солнце ушло за угол дома, и тень легла на подоконник. Ярина переставила камень на лавку у самого окна, потом, когда тень доползла и туда, вынесла его на крыльцо. Дважды за день набегало облако, и она стояла на крыльце и смотрела на него, пока оно не уходило. После полудня она промывала отцу рану. Завид не спал. Лежал, повернув голову на подушке, и смотрел, как она размачивает присохшую тряпицу, как отводит край, как давит пальцами у раны, пока не пойдёт светлое.
— Это кто ж тебя научил? — спросил он.
— Кира.
— Гляди-ка. — Завид помолчал, морщась, пока она накладывала чистую тряпицу. — А раньше тебя к курице резаной не подведёшь было. Визгу на всю улицу.
— Раньше, — сказала Ярина и затянула узел.