— Возьмите меня. Мне домой. Узнать, жив ли отец.
Лом поднимает на неё глаза и снова смотрит в огонь. Грач пожимает плечом.
— Иди, девка. Нам тут Лома хватит.
Кира встаёт и уходит в избушку, к нарам, и через минуту оттуда слышно, как она велит Коршу не шевелиться. Ярина идёт за ней.
Ушак сидит на бревне, обхватив больное колено. Грач смотрит на него из дверей долго, как смотрел у реки на Корша.
— Ты чего своим ухо-то отгрыз? — говорит он.
Ушак не сразу поднимает голову.
— Какие они мне теперь свои, — говорит он.
Грач ждёт. Ушак трёт колено ладонью и смотрит в огонь.
— Мы с Коршем у неё в бахче лежали, — говорит он. — День целый. Она шьёт, а мы слушаем. Как у вас тут. Дом всей деревней ставят. Дети едят каждый день. Не за добычу — просто так едят. Потом ночью в шалаше Корш со мной говорил. Долго. Как жить правильно, как нет. У нас в стойбище — кто сильней, тот и прав, у кого нож, тот и берёт. А тут никто не берёт. Работают все. Честней выходит.
Лом подкладывает ветку в огонь. Ушак говорит дальше, тише:
— А потом Гнус его доской. Сзади. Свой своего. Он лёг, не шевелится, и Дёма даже не глянул. Я думал, убили. Я тогда и понял, что уйду от них. Да как уйдёшь — они Киру несут, связанную. Бросить её и уйти? Шёл с ними и не знал, чего делать. — А у гряды гляжу — Корш живой. С Дёмой бьётся. Я и сделал, что смог.
Грач молчит. Потом отлипает от косяка и смотрит на Ушака сверху, так же долго.
— Ухо ладно, — говорит он. — Камни ты правильно утащил.
Ушак опускает голову. Грач уходит внутрь, к нарам.
* * *
Кира лечит всех до глубокой ночи.
Сначала Корша, долго, держит камень у него над животом, пока у неё самой не начинают дрожать руки. Потом Грача. Потом Ушака и Тура. Я сижу у печи с кристаллом на колене и доливаю её камень, когда она его протягивает, не глядя. Потом восстанавливающий. Вешаю его на Корша[C8] до полного расхода, доливаю, кладу на Грача, доливаю, на Ушака. На дисплее 219.
Ярина собирает узелок: полоски солонины, горсть крупы в тряпице, бурдюк. Котелок оставляет им, себе не берёт.
Лом стоит у двери.
— Воду ему ложкой, — говорит ему Кира. — Больше ничего. Грачу мох менять утром и вечером, мох в той низинке, у ручья, белый. Отвар я оставила, грей и давай всем.
— Понял, — говорит Лом.
Корш на нарах открывает глаза, когда Кира наклоняется к нему в последний раз. Смотрит на неё мутно, долго.
— Иди, — говорит он.
Кира кладёт ладонь ему на лоб и держит дольше, чем нужно, чтобы проверить жар, и говорит тихо, ему одному: «Вернусь. Слышишь? Дождись меня». Потом выпрямляется и выходит первой, не оглядываясь.[C9]