— Кто увел? — спросил Радим тихо.
— Дикие. Из её же рода, из лесу. Их старший за ней пришёл, замуж куда-то отдать. А с ними трое прибились, не из диких, сброд. Один из диких стал поперёк — его свои же доской по затылку. Он к нам потом сам приполз, весь в крови. Всё рассказал. И про ваших девок рассказал. — Горан поднял глаза на Радима. — Одни и те же, Радим. К вам и к нам.
Радим поднялся с колоды.
— За ними пошли ваши?
— Той же ночью четверо наших за ними. Ярка, Грач, Лом да тот дикий, проводником. На крови ему клясться велели. Восьмой день пошёл.
— Я за ними.
— Сядь.
Радим не сел. Горан поднял на него глаза.
— Наших четверо пошло, — сказал он ровно. — Уж если они не сдюжат, куда тебе одному. Ты не охотник, тебя лес глубоко и не пустит. Ваши Бажен с Мокеем и то дальше не пошли. Сядь, Радим. Ждать будешь. Все мы тут ждём.
Радим постоял ещё, глядя на лес за полем. Потом сел и закрыл лицо руками.
* * *
Вечером к Горану пришли мужики.
Сели под навесом, кто на лавку, кто на колоду, кто на корточки у стены. Кузьма, ещё с глиной на рукавах. Панкрат, у которого изба покосилась так, что дверь закрывалась только плечом. Хозяин одного из погорелых дворов, со сбитыми, в саже, руками: он теперь жил с женой и детьми у брата и спал в сенях. Прохор пришёл последним, сел с краю. Радим тоже остался, его не гнали, общались как с добрым соседом.
— Я чего, — начал погорелец и замолчал. — Изба у меня. Брат не гонит, да тесно ж, к зиме-то. Срубить бы. Лес-то есть.
— Лес есть, — сказал Прохор. — Сырой.
— Рубить начнём, — сказал Горан. — Как жара отступит, а то и поля полить не успеваем. Срубим, поставим, пускай год постоят, отлежатся. На тот год переберём и соберём как надо.
Погорелец кивнул.
— Вот это дело, — сказал Панкрат. — Только до того года ещё зимовать. Досок бы. Крыши подлатать, где течёт, щели забить. Всё теплее.
— Доски будут, — сказал Горан. — Полвоза вон Радим привёз. А там опять возами меняться станем, на плитку.
— А плитка? — спросил погорелец. — Печь-то класть из чего?
Горан перебирал в пальцах бирку.
— Мирошу печь забрала больше половины, что было. Остальное лежит.
— А новая?
Никто не ответил. Кузьма смотрел в землю. Панкрат почесал шею.
— Завод-то стоит, — сказал кто-то у стены, негромко. — Говорил я тогда — не пускать Ярку вдогонку. Кто нам теперь плитку сделает?
Горан поднял голову. Отложил бирку на колено.
— Вернутся Ярка с Грачом, — сказал он. Сказал не громко, но так, что под навесом стало тихо. — Всё построим. И тебе избу, и тебе, Панкрат. Плитку сделаем, доски сменяем. Всё.
Никто не спорил. Погорелец кивнул, будто ему назвали день. Прохор встал первым, за ним поднялись остальные. Уходили по одному, в сумерки, к своим дворам, где ещё надо было полить до темноты.