Горан долго молчал. Смотрел не на Радима, а на погорелые дворы в конце улицы, где из чёрных стропил уже торчали новые жерди.
— Чего за рана? — спросил он наконец.
Радим поставил ковш на колоду. Посидел, глядя на свои руки.
— Почти месяц тому, — начал он. — Утро было, мужики на вырубку ушли все, как обычно. Отец под навесом карту разложил, где на неделе рубить. И тут из лесу трое. Оборванные, горбятся, хромают, в руке камешки мелкие. На обмен, говорят, идём издалека, кормиться нечем. Отец на них поглядел и меня услал — мол, глянь, доски не привезли ли, да мужиков покличь. Я и пошёл, не понял сперва, зачем. За сараем уж понял, что он не про доски имел ввиду, и побежал.
Он замолчал, допил что было в ковше.
— Пока я до вырубки добежал, пока мужики топоры похватали, пока назад… Мне уж бабы потом рассказали. Ярина вышла. Отец ей — в горницу иди, а она упёрлась, как всегда, пошла к ним сама, спросить, кто такие. Один её за косу, и на колени. Другой бабу у колодца схватил, третий молодуху с ведром. Парень наш, что плетень на задах чинил, с колом кинулся — его ножом, снизу. Отец за ними побежал. Ему стрелу в бедро из лесу, он её выдернул и дальше бежит, догнать хотел, мужики за ним. Вторая — и лёг тогда уж. — Радим сглотнул. — Мы к опушке кинулись, а оттуда стрелы, густо, из-за деревьев, никого не видать. Двое наших передних легли. Остальные за плетни схоронились. А те ушли. С Яриной, с Настёной, с Дуней.
— Искать ходили?
— Бажен с Мокеем пошли. Охотники наши. Три дня ходили, вернулись — след, говорят, в чащу уходит, по воде путали, по камню. Дальше не пошли, давит там. — Радим потёр лицо. — Отца как принесли, думали, не встанет уж. А он отлежался, говорить начал, есть. Мы и радовались. А потом хуже ему стало резко, с каждым днём. Вот я и поехал.
Горан слушал, не перебивая. Когда Радим договорил, он поднял на него глаза, посмотрел прямо, поймал взгляд и ответил.
— Нету её, Радим, — сказал он. — Лекарки нашей. Увели. Недели не прошло, Ярка с Грачом в лес ушли, к дальним камням. К колодцу двое, оборванные тоже, с камешками на обмен. Соль, говорят, нужна, мешок. Я ещё за Ломом послал кликнуть — не понравились они мне. Мы с Дарином вынесли им меж тем мешок на обмен. Стою, камешки ихние считаю, а с того конца уже кричат — горит. Три крыши разом занялись, две погорели дотла. Эти двое мешок подхватили и бегом. А третий, чужой, у колодца Марту схватил, нож к горлу, но его Силан с телеги его снял, со ста шагов, в голову самострелом.
Горан помолчал.
— А пока мы тушили деревню, — на Мирошевом дворе дикарку увели. Через бахчу пришли. Она крышу поливать осталась, одна. Ещё и амулеты ее прихватили с полки, что у них на солнце лежали. Она мальца ими лечила.