— Выше пошло, — говорит она. — Днём сюда черное не заходило еще.
Потом она подаётся вперёд на локтях и выползает из-под ската.
— Лежи, — говорит мне Ярина, хотя я и так лежу.
Отсюда видно поляну, насколько её освещают угли. Кира присаживается у соседнего шалаша, говорит с Грачом. Он что-то бурчит в ответ, недовольно, как человек, которого разбудили, хотя он не спал. Потом она у Ушака. Потом у сосны, над Туром. Тур хрипло бросает ей что-то короткое, она не отвечает и не уходит, пока не закончит. Дольше всего сидит у носилок, согнувшись над Коршем, тёмная против красных углей.
Ярина тем временем выбирается к костру и возвращается с мокрой тряпкой. Кладёт мне на лоб. Вода тёплая, котелок весь вечер стоял у огня, но всё равно легче.
Кира возвращается. Под скат не лезет, садится на колени перед нами, у самых голов.
— Не так все идёт, — говорит она тихо. — Затягиваться должно, хоть по краю, хоть чуть. А оно назад тянет. Тёмное шире стало, чем днём. У тебя. У Грача в ноге. У Ушака. Даже у лесного. — Она ищет слово. — Будто тут всё быстрее гниёт. Дома так не бывает.
— А Корш?
— Корш ровно. Пока.
Смотрю мимо неё, в сторону топи. Глазами там ничего нет, одна темнота и туман над водой. Но с утра у меня есть другое зрение, и в темноте оно работает так же, как днём. Над топью фон стоит густо, плотной подушкой, к нашей поляне редеет, но не кончается. Мы лежим под самым его краем вторые сутки.
Под фоном всё растёт быстрее. Лес у кромки буйнее обычного, ягода крупнее, трава поднимается выше пояса. Я видел это с первых дней и ни разу не додумал до конца. Тесто в тёплом углу подходит быстрее, чем на холодном подоконнике, и ему всё равно, хочет хозяйка пирогов или нет. Та дрянь, что заводится в ране и гноит её, тоже живая. Значит, и ей здесь тепло.
Каждый час здесь для неё идёт как два в обычном лесу. А может, как три.
— Уходить надо, — говорю. Громко не получается, но в тишине слышно. — С рассветом. Как бы ни было.
Кира оборачивается к носилкам.
— Растрясём.
— Тут сгниём. Все. И он тоже.
Из соседнего шалаша скрипит голос Грача:
— Верно. Тут не лечиться. Тут гнить. На рассвете пойдём.
Кира долго молчит. Угли за её спиной потрескивают, один раз стреляют искрой.
— На рассвете, — говорит она наконец.
Она не ложится. Сидит на коленях, смотрит то на меня, то на соседний шалаш. Потом, не вставая, перебирается к Грачу.
— Амулет дай, — говорит ему тихо.
Грач что-то бурчит, лапник шуршит, и она возвращается с гайтаном в руке. В свете углей виден тёмный камень на нём.
— Нога у него вроде держит, — говорит Кира. — А рука у тебя слишком быстро темнеет. На ночь возьмёшь. Утром погляжу.