А у меня темнеет в глазах. Жар, запах крови, крик — всё сразу, и земля крутится у меня перед глазами. Стараюсь держать глазами одно дерево, держать его взглядом, неподвижно. Главное — не отпустить ноги. Главное — не упасть на него.
— Держи, — шепчет Кира. Не нам, как будто сама с собой говорит. — Держи… Закрывайся. Вот так. Тут ещё. Закрывайся…
Время идет медленно, во рту привкус горького варева, дерево перед глазами то шатается, то идет ближе ко мне, то опять стоит на месте.
— Закрыла, — говорит Кира. — Трубку закрыла. И треугольник… почти.
Корш лежит без сознания. Лицо серое, мокрое. Но дышит ровно.
Грач отпускает его плечи, медленно, будто боится, что Корш сейчас вскочит. Садится обратно, вытирает лицо рукавом.
— Ну, Кира ты даешь, — говорит он Кире. И отползает, упираясь спиной на то дерево, что шаталось, но так и не пошло ко мне на встречу.
Я сползаю с Коршевых ног и сижу так, не в силах подняться. Смотрю не на рану. Смотрю на Киру. На её лицо — серое от усталости, с дорожками пота по вискам, с губами, закушенными до белого.
Вижу, что она не просто приложила амулет и направила, она как будто и себя отдала, скулы заострились и подбородок. Лом помогает дойти обратно до шалаша.
Лом ставил его на троих, низкий, так что изнутри не сесть. Лапник под спиной ещё пахнет смолой. Ложусь головой к выходу: теперь мне видно угли и край неба над поляной, а ноги и тело закрыто ветками и листьями, что держат тепло. Больную руку кладу на грудь, чтобы ночью никто не задел.
Знобит весь день, но к ночи озноб другой. Изнутри трясёт, а снаружи жарко, рубаха липнет к спине. Рука под повязкой дёргает с каждым ударом сердца, ровно, как маятник. Закрываю глаза и стараюсь о ней не думать.
Слышно, как у костра Кира что-то тихо говорит Ярине. Как в соседнем шалаше шуршит лапник: Грач ворочается, кряхтит, укладывает ногу. Потом шаги ко мне.
— Мы к тебе, — шепчет Ярина. — шалаш на троих.
Кира ложится слева, со стороны больной руки. Ярина устраивается справа. Ноги у всех под скатом, головы у открытого края, и угли видны всем троим. Лапник под Яриной проседает, и она плечом задевает меня.
И замирает.
— Ты опять горячий?
Её ладонь ложится мне на лоб. Ладонь прохладная, пахнет дымом, и мне хочется, чтобы она полежала так подольше. Ярина убирает руку.
— Кира. Он опять горит.
Кира приподнимается на локте. Пальцы находят мою руку, идут по повязке от локтя вверх, я всхлипывают от боли, когда доходит до ранык плечу, и останавливаются там, где дёргает сильнее всего. Держит долго. Я слышу её дыхание, но сил обсуждать с ней мое состояние нет.