Она отдаёт кружку Власу, проходя мимо меня, кивает и выходит в сени. Дверь за ней остаётся приоткрытой. Влас смотрит на меня долго, поверх миски. Потом ставит её на лавку.
— Ты, что ли, Ярка? Который завод пустил?
— Я.
— Подойди.
Я подхожу. Он смотрит снизу вверх, щурится, как щурился вчера на дворе, только теперь я стою близко, и щуриться ему незачем.
— Как пустил?
— Почистил. Мох содрал, корни срубил. Вот и запустилось.
— Сорок лет стоял, и никто не чистил?
— Не знали, что надо.
— А ты знал?
— Глядел, — говорю я. — Долго глядел, потом понял выходит.
Влас хмыкает. Ответ его, похоже, не устраивает, но он берёт с лавки книгу, свою, в тёмной коже, открывает на чистой странице и что-то пишет, медленно, придерживая её на колене. Потом закрывает и кладёт рядом с миской.
— Кто учил?
— Никто.
— Давно пустил?
— Недавно.
Он кивает и смотрит на меня ещё, а потом отворачивается к окну, где стоит Вейн, будто ему вдруг стало неинтересно.
— Стелла у нас садится, — говорит он. — Слыхал про город?
— Нет.
— Ну да. Откуда тебе. — Влас поправляет тулуп. — Камень такой в городе. Большой, в середине, на площади. От него купол над городом, тепло, сады, долгий век. Пять городов я объехал, и везде одно. Хранители кормят её камнем. Кормят и кормят, мелким, крупным, каким найдут. А она всё одно садится. — Он поворачивается обратно. — А ты тут камень, что сорок лет стоял, на ноги поставил. Мохом, говоришь. Корнями.
Он молчит.
— Раз тут сумел, может, и там что сможешь. Поедешь со мной в город. Хранителям покажешь, как ты тут… глядел. — Он кивает на сени, куда ушла Кира. — И травница с нами. Без неё мне не доехать.
Я стою и молчу. Влас ждёт. Подаётся вперёд из-под тулупа и смотрит мне в лицо, и, пока я молчу, лицо у него понемногу вытягивается, а брови ползут вверх.
— Ты что, не понял? — говорит он. — Туда тридцать лет никого не пускают. Ни из деревень, ни из других городов. Кто там родился, тот и живёт. Я тебе ворота открываю, а ты стоишь, как пень.
— Понял.
— Ну?
Я молчу. Горан за моей спиной тоже молчит. Влас смотрит на меня, на Горана, снова на меня, потом откидывается к стене, и тулуп сползает у него с плеча.
— Я по кольцам двадцать лет езжу, — говорит он, уже не нам, а Вейну у окна. — Пять городов. И ни разу ни один камень при мне не встал. Ни ткацкий, ни железный, никакой. А тут встал. При ревизоре. — Он берёт с лавки свою книгу и кладёт ладонь на обложку. — Так и запишем.
— Подумаем, — говорит Горан.
Влас поднимает на него глаза. Брови у него снова ползут вверх: староста, мужик в латаной рубахе, отказывает ревизору от самого императора. А потом он смеётся, коротко, и кашляет, и смеётся опять, и Вейн у окна отворачивается, чтобы не было видно лица.