— Ярка, — говорит он, увидев меня. — Иди-ка. Садись.
Я сажусь рядом. Плитка под нами чуть подаётся и скрипит.
— Зиму, почитай, первый раз сытыми встретим, — говорит он. — Соль есть, на всех, и с запасом. Грибов полный склад. Погреб. Мясо Лом носит. Плитки вон, на обмен, Глухой Воде печи сложить хватит, и Тёсову за доски останется. — Он хлопает ладонью по плитке. — Я такого не помню, Ярка. Сколько живу, не помню.
Я молчу, и он поворачивается ко мне, и по моему лицу, наверное, что-то видит, потому что улыбка у него сходит.
— Ну? Чего?
Я рассказываю. По порядку, с самого начала, и стараюсь говорить так, как говорил бы он: без киловатт, без резервов, без узлов.
— Камень, что в пещере стоит, ты знаешь. А в Рудне я наш запас им отдал. Не весь, но много. Им бы иначе зиму не пережить. И тебе не сказал.
Горан смотрит на меня и не перебивает.
— Потом, как вернулись, я дальше стучался. В пещеру, что ещё дальше, в другую сторону, за Рудней. Думал, она тоже больная, как рудненская, и ей тоже помочь можно. А оттуда ответили. Кто, не знаю. Откуда, не знаю. Только тянет оттуда со стороны тракта, со стороны города. Больше мне думать не на что. — Я смотрю на свои руки. — Я связь оборвал. А оно запомнило и стало тянуть само. Каждую ночь. Я ходил обрывать, неделю ходил. А вчера уже и оборвать не смог.
— Тянет что?
— Всё, что мы с парнями начистили. С дальних камней. Оно туда уходит. Сегодня завод на четвёртой плитке встал, и не из-за Ждана. Из-за этого. — Я поднимаю голову. — И если так пойдёт, встанет и наш, и в Тёсове лесопилка, и на Глухой кожа. Всё, что я поднял.
Горан молчит. Внизу, у колодца, кто-то гремит ведром.
— Я не знаю, что делать, Горан.
Я никогда ему этого не говорил. Ни весной, ни летом, ни у ручья, ни в Рудне. Я всегда знал или делал вид, что знаю, а он шёл за мной, ворчал и шёл. Сейчас я говорю это вслух, и плитка под нами опять скрипит, и больше ничего не происходит.
Горан долго не отвечает. Смотрит на мешки с солью.
— Ты б хоть спросил, — говорит он наконец. Тихо, без злости, так, как говорил тогда у ручья про кристалл. — Хоть раз бы спросил.
— Знаю.
— Только ж жить начали.
Он сидит ещё, потом кладёт мне ладонь на колено, тяжёлую, тёплую, и так и держит. За всё время он ни разу этого не делал.
— Со своими говорить надо, — говорит он. — Не со мной одним. Со всеми, кто при деле.
Он встаёт, отряхивает штаны и смотрит на избу у себя за спиной.
— Пойдём. Ревизор с утра про тебя спрашивал.
* * *
В избе у Горана тепло и пахнет кашей и травами. Влас сидит на лавке, под тулупом, привалившись к стене, и ест из миски, держа её у самого подбородка. Щёки у него розовые, и глаза больше не красные, как вчера. Вейн стоит у окна с книгой под мышкой. Кира у печи наливает в кружку что-то тёмное из горшка.