Бажен распрягает лошадь и пускает её пастись на длинной верёвке, привязав конец к колесу. Дарин уходит с топором за сушняком и возвращается с охапкой, из-за которой видна только его макушка. Ждан развязывает Мартин узел: каравай, сало в чистой тряпице и отдельно завёрнутая варёная репа. Сало он режет сам, тонко, почти на просвет, как резала Ярина в новом доме, и раскладывает каждому на хлеб, себе последнему.
Едим у огня, на рогоже. С ручья тянет холодом. Днём ещё печёт, а сейчас, едва ушло солнце, на траве у воды садится роса, и ноги в мокрых лаптях начинают зябнуть. Конец лета, ночи уже холодные, как осенью.
Бажен первым уходит спать под телегу и укрывается шкурой с головой. Дарин ложится рядом с ним. Ждан засыпает прямо у огня, привалившись ко мне боком, и я перекладываю его на свёрнутую шкуру, а он даже не открывает глаз.
Горан сидит напротив меня, через огонь. Подкладывает сушняк по одной ветке и ждёт, пока она займётся, прежде чем взять следующую.
— Ярка, — говорит он, не поднимая головы. — Я тебе вот что скажу. Я ж вижу, как ты рассуждать стал, совсем не как весной. Весной-то из тебя слова было не вытянуть, всё сам по себе ходил, а теперь гляжу, будто вырос ты разом умом, не по годам вовсе. А уж про то, как ты камни запускаешь, и говорить нечего. — Он поворачивает ветку в огне, чтобы занялась ровнее. — Умный ты стал. Тебе одному как есть и скажу, а другим про то знать незачем.
Он молчит, и я жду.
— Мяса к зиме у нас и половины нет. Лом один на всю деревню ходит, Грач с ногой, Коршу ещё неведомо когда встать, а Ушак этот пока не охотник, а так, подручный. Камней на соль мало. Тех, что дикие нам за соль отдали, у меня семь штук в мешке, а купец по осени придёт и ему камни нужны, на соль да на сукно что менять. Зерна у нас будет вдоволь, да только одним зерном зиму не прожить, ты сам знаешь, каково оно без мяса. — Он подкидывает ещё ветку. — Мы ж с тобой говорили, Ярка: коли дальние камни очистить, так в лес вся деревня ходить сможет, за грибами, за ягодой, не одни охотники. А время-то уходит. Грибы через неделю-другую вовсю пойдут, за ними брусника. Успеем ли, как думаешь?
— Все дальние не успеем, — говорю. — До каждого дойти надо, а чистить их по одному. Но какие к деревне поближе, те успеем, если всем миром возьмёмся. За ними и бабы с корзинами пройдут.
Горан кивает, не поднимая глаз от огня.
Потом трёт ладони о колени, долго, будто у огня они не согрелись, а замёрзли.
— Ты не думай, Ярка, что я только про мясо да про доски. Завод твой дело большое, кто ж спорит. Доски, плитка, крыши новые, это всё видать, это рукой потрогать можно. А есть ещё другое, чего рукой не потрогаешь. — Он берёт ветку и не кладёт её в огонь, а так и держит, а сам слегка улыбается. — Урожай нынче такой, какого я с отцовских времён не упомню. Амбары под самую стреху засыпем. А народу ж у нас много-то и не надо. Знать, что еда будет, что работы хватит, что дома новые построим, вот и всё. С этим и зиму встречать не страшно.