Я прижалась к стене, чувствуя, как дрожат руки. Злость снова окатила меня с головы до ног.
Подонок.
Мало того, что он разбил мне сердце. Мало того, что унизил перед всеми. Мало того, что превратил мою первую любовь в грязный фарс. Теперь он ещё и пришёл сюда. В мой дом. Чтобы продолжить свою игру?
Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль была почти приятной – она отвлекала от той, что разрывала грудную клетку изнутри.
Сквозь закрытую дверь я слышала, как мама ходит по первому этажу. Она не ложилась. Следила, чтобы он не вошёл. Чтобы он не сделал ничего глупого.
А он сидел. Ждал.
Зачем? Чего он добивается? Хочет увидеть мои слёзы? Хочет услышать, как я умоляю его уйти? Хочет получить ещё одну порцию моего унижения?
Я подошла к кровати и села на край. Сложила руки на коленях и уставилась в пол.
За окном было тихо. Только иногда ветер шевелил ветви деревьев, да где-то вдалеке лаяла собака. А он сидел там. На ступеньках моего дома. Ждал.
Я не выйду. Не сегодня. Не завтра. Никогда.
Пусть сидит. Пусть ждёт сколько хочет.
Ему всё равно не дождаться.
Прошло месяц с того дня, как я окончила колледж. С того дня, как мой мир перевернулся с ног на голову. С того дня, как люди, в которых я верила, вонзили нож мне в спину. С того дня, как я перестала верить кому-либо.
Я считала каждую. Каждая из них была наполнена болью, воспоминаниями, слезами и бесконечным вопросом «за что?». Ответа не было. И, наверное, уже не будет.
Мы с мамой переехали в дом бабушки. Той самой бабушки, которая ушла из жизни, когда мне было всего пять лет. Я помнила её смутно – тёплые руки, запах пирогов, тихий голос, который пел мне колыбельные перед сном. Дом стоял за городом, вдали от шумных улиц, от любопытных глаз, от людей, которые знали меня и мою историю.
Раньше мы приезжали сюда только на выходные, чтобы отдохнуть от городской суеты, подышать свежим воздухом, побыть вдвоём с мамой. А теперь… теперь мы переехали сюда совсем. Потому что жить в том доме стало невозможно.
Картер приходил каждый день.
Каждый. Без преувеличений.
Он приезжал на своей чёрной машине, садился на ступеньки перед дверью и сидел. Часами. Иногда до поздней ночи. Иногда до самого утра. Я видела его из окна – сгорбленного, растрёпанного, с опущенной головой. Он выглядел почти жалким. Почти.
Но я не позволяла себе жалеть его. Не после того, что он сделал. Не после того, как посмеялся надо мной. Не после того, как сказал: «Это правда».
Пусть идёт к своей Бритни. Пусть играет с ней в свои игры. Я больше не пешка. Не игрушка. Не наивная дура, которая верит каждому слову.