Хорошо, Господи, как только я вернусь домой… А я вернусь! Вернусь! Я выживу и вернусь! Я больше не стану воевать, как просила меня тётя! Я… А как же быть? Компания разорена… Приданного не будет, а военные доходы… Нет, но ведь я и так ничего не получу, даже если мы захватим земли монголов! Ничего! Кто даст мне землю, много земли? Я не участвовал в бою — со мной не поделятся добычей. Полковник? Глупости какие! Я ему уже не зять! Я не получу ничего. Точка.

Я — ничтожество… Стой, Джосайя! Так нельзя. Тебя назвали в честь хитроумного Джосайи Бедфорда, который смог даже свою смерть посветить своей семье. Надо думать, что делать дальше. Сейчас думать, пока меня везут! Продать рабов? Смысла нет, много не выручим, сейчас рабы станут стоить дёшево — пленные монголы собьют цену. Земля почти совсем потеряла стоимость — не родит она уже, истощена сверх меры… Станки. Пусть и сломанные, но они стоят больше всего остального. Продам станки, да. Но этого мало… Значит — усадьба. Вариантов нет. Начнём всё заново. Я образован. Точка.

Рабы. Продать их и получить хоть и маленький, но капитал? А Бог даст мне жизнь, если я снова начну торговать людьми? Отец Виталий из русской миссии, разрешённой ещё старым Грином, твердит, что христиан держать в рабстве — страшный грех, а ведь почти все негры у них в хозяйстве — вообще, православные…

Стоит ли, кроме греха, ещё и получить потенциальные проблемы с царскими подданными? Кому ещё нужен разорившийся плантатор, но знающий русский и отлично знакомый с кучей торговцев от Флориды до Канады… Нет, надо будет освободить негров, или как их зовут русские — эфиопов. Торжественно освободить, прямо в православном соборе Иоанна крестителя в Ричмонде! Чтобы в газетах Русских Озёрного и Лаврентьевского краёв написали об этом! А потом я устроюсь управляющим к какому-нибудь купцу в Филадельфии или Нью-Йорке… Да! Решено.

Такие мысли копошились в голове юноши, не могущего ещё даже пошевелиться, но решительно готовившегося к новой жизни. Джосайя сначала просто проваливался в забытьё, но потом понял, что уже проснулся, а не пришёл в себя. Молодое здоровье брало своё. Однажды он смог прокашляться и просипеть:

— Воды!

— О! Мастер Джосайя! Мастер Джосайя! — где-то в стороне раздался очень знакомый голос. Но вот вспомнить, кто это говорит, Бишопу пока не удавалось.

Вода, тёплая, вонючая, полилась в пересохшее горло, но она казалась юноше настоящей амброзией, и он жадно проталкивал в зажимаемое спазмами глотку каплю за каплей.

— Хватит, мастер! Больше нельзя! Вам вредно так сразу, да и мало водички-то! Скоро наша Золотая девочка дотащит нас до какой-нибудь речки, тогда и напьёмся… — бормотал человек.