— Всё одно, Петя, мало таких, как мы. Старый я стал. Будто бы с высоты на молодёжь смотрю. Иной раз думаю, а может, зря я снова полез в их делах им мешать, а? Может, надо давно в монахи уйти, а? Вот ты из моих гайдуков в пастыри ушёл, так, небось, всё легче стало, а?

— Грех так думать, государь! — строго посмотрел на царя священник, — Мне путь сам Господь указывал! Я же тогда в госпитале лежал, грудь моя пробита, руки едва движутся — не гайдук я больше… А тут этот болгарин, отец Киприан, принялся меня утешать да на путь истинный ставить. Вот, представь себе, Павел Петрович, лежит рядом, весь изрезанный да обожжённый, боль у него такая, что иной от одной её на тот свет спешит, а он мне рассказывает о благости Господней…

Так и умер с улыбкой да благословением на устах. Вот тогда я понял, что надо мне по его пути идти и Господу служить. А это ведь посложнее службы людской будет. Я за душами приставлен следить, а они-то, в отличие от тел, бессмертны. Здесь каждая ошибка — в ад ведёт…

— Прости, отче! — открыл глаза царь, — Устал я от дум тяжких…

— Бывает, сын мой, и не такое бывает! — улыбнулся ему священник, — Так ты поговорить хотел или, всё ж таки, помолиться?

— Уже поговорил! Спасибо тебе, отец Лука! — поклонился собеседнику царь, тот в ответ благословил его.

Павел Петрович молча встал на колени перед иконами. Устин помялся и присоединился к своему Государю — ночь была такая… Завтра умереть должны были многие тысячи…

Секретарь как-то не заметил, когда в храм пришли генералы. Он просто повернул голову и увидел, что рядом с ним на коленях стоит Джанхотов, забавно шевеля губами, дальше склонили головы Пустянкин, Миролюбов, командир пятой дивизии Аркадьев, а чуть в стороне устроился Мюффлинг, который вовсе не был православным, но сейчас счёл нужным молиться вместе с другими.

Начало светать, Государь с кряхтением принялся распрямляться, остальные зашевелились, Мюффлинг принялся остервенело тереть лицо, все понимали, что сейчас завоют горны, и армия будет строиться к бою. Мысли у всех были об одном: кто погибнет? У Джанхотова в Елецких уланах прапорщиком служил младший, Юрий. Мюффлинг переживал за своего зятя, гвардейского гренадера, майора Красина. Миролюбов помнил: среди полевых пушкарей в рядах Муромского гвардейского пехотного воевал его племянник, Сергей Критский…

Но здесь в шатёр просто ворвался дежурный по штабу полковник Марков-третий. Лицо его озарил свет лампад, и он предстал эдаким ангелом Божьим.

— Господа… Товарищи! — взревел полковник, совершенно потеряв понимание, как следует разговаривать, — Скорее! Там Лихтенштейн сдаётся!